Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В идеальном мире Кейнса выборы могли бы проходить только в спокойные моменты. Но во время кризиса, когда обычные люди часто теряют способность к здравомыслию, лучше было бы предоставить право решения экспертам (т. е. таким людям, как он). Это, конечно, была попытка выдать желаемое за действительное, ведь, как отмечал Токвиль, нет такой вещи, как спокойные выборы. К тому же становилось непонятно, как можно надеяться на то, что демократия справится со своими проблемами, когда эксперты возьмут на себя слишком много, если учесть, что демократию попросят вынести суждение именно в тот момент, когда что-то пойдет не так. В этом состояло неразрешимое противоречие, скрытое в попытках совместить автократическую эффективность с демократической ответственностью. Мы отдаем власть экспертам, поскольку в краткосрочной перспективе на демократию положиться нельзя. Мы считаем, что нет ничего опасного в том, чтобы отдать им эту власть, поскольку в долгосрочной перспективе на демократию можно положиться. Однако в какой-то момент такую долгосрочную надежность демократии надо будет проверить кризисом, если он вообще что-то решает. А когда он случится, люди могут спросить себя, зачем им вообще понадобились эксперты.

Другая проблема, с точки зрения Кейнса, преследовала демократию на протяжении всей ее современной истории, и этой проблемой было золото. Согласно общепринятому взгляду, только золотой стандарт мог придать демократическим обществам устойчивость, в которой они так нуждались. Эта идея восходила к XIX в. и традиционной критике демократии, утверждавшей, что у нее нет самодисциплины. Без внешнего принуждения со стороны золотого стандарта демократии всегда будут жертвами своих изменчивых, устремлениий и смогут уклоняться от своих обязательств за счет инфляции. По Кейнсу, за дисциплину, покупаемую золотом, приходилось платить гибкостью: такая дисциплина не позволяла руководителям приспосабливаться к требованиям конкретного момента, особенно в ситуации экономического кризиса. Она сужала пространство, необходимое экспертам для осуществления своих решений. Кейнс полагал, что привязанность к золоту является своего рода фетишем. Тем не менее он признавал его власть. Демократически избранные политики должны были преклоняться перед ним, если не хотели показаться чрезмерно безответственными и легкомысленными. Ни одна демократия не могла себе этого позволить.

Что же в таком случае делать? Кризис Первой мировой войны вынудил основных участников войны (включая Британию) приостановить конвертирование своих валют в золото. Банк Англии подчеркивал, что это временная мера, вызванная чрезвычайными обстоятельствами[24]. Выплаты в золоте должны были возобновиться, как только страна вернется к былому могуществу. После некоторых колебаний Британия вернулась к золотому стандарту в 1925 г., приняв штрафную ставку конвертации, и шесть лет страдала от изматывающей инфляции и растущей безработицы, а потом отказалась продолжать борьбу. Осенью 1931 г. Британия снова приостановила выплаты в золоте, хотя политики сделали все, что было в их силах, чтобы избежать этой участи. Потребовалось чрезвычайное национальное правительство, чтобы заявить о поражении: предыдущая лейбористская администрация не осмелилась на это (один из членов уходящего кабинета, Сидни Уэбб, когда ему сказали, что Британия отказалась от золота, пожаловался: «Но нам никто не сказал, что так тоже можно!»)[25].

Плавающий курс для фунта был крайней мерой, предпринятой политиками, страшно боявшимися ее последствий. Поэтому, хотя последствия оказались в целом положительными – обесценивание фунта стерлингов дало толчок британской экономике, увеличив экспорт и облегчив сокращение зарплат, – этот эпизод стал не слишком удачной рекламой демократии. Национальное правительство, воспользовавшееся преимуществами отказа от золотого стандарта, состояло из сторонников «устойчивой валюты», постоянно заявлявших о том, что эта мера была катастрофой, а потому, чтобы сгладить ее последствия, потребуется затянуть пояса еще туже. Кейнс думал, что, если они на самом деле верили в то, что говорили, значит, они глупцы. Если же не верили – то лжецы. Больше всего в выборах 1931 г. Кейнс ненавидел то, что именно эти глупцы и лжецы вернулись к власти, получив абсолютное большинство голосов. Это, очевидно, не было примером ума и рассудительности, стоящих в центре. Поэтому-то демократия представлялась такой удручающей системой правления: на верное решение случайно натыкались не те люди, которые вдобавок не понимали, что делали.

Кроме того, этот эпизод не был примером, который могли бы легко скопировать другие демократии. Взгляд других стран сводился к тому, что британцы беззаботны и безрассудны, и что общий отказ от золотого стандарта повлечет глобальную нестабильность и цепочку конкурентных обесцениваний в стиле «разори своего соседа». Это было типичное британское лицемерие – проповедовать добродетели финансовой дисциплины и при этом эгоистически воспользоваться выгодами от пренебрежения ею. Особенно испугались французы, которые страшно боялись отказаться от золота. Французское правительство возобновило платежи в золоте только в 1927 г. после инфляции, которая едва не обанкротила французскую экономику и не уничтожила личные сбережения. Французское общество вместе с политиками было убеждено в том, что золото – единственное, что стоит между демократией и катастрофой; если его не будет, никто просто не поверит их политической системе, когда она решит продемонстрировать решительность. Британия соскочила с золота, когда почувствовала, что нет другого варианта. Франция вернулась к золоту, когда тоже почувствовала, что нет другого варианта. В этот момент своей истории французская демократия испугалась самой себя.

Положение британской демократии и французской – некомпетентной и пугливой – показало, насколько сложно будет достичь какого-либо соглашения, которое, однако, было необходимо, чтобы вытащить мир из болота. В 1933 г. Кейнсу пришлась бы по вкусу встреча независимых экспертов по экономике, свободных от соперничества и невротического давления со стороны своих национальных государств, встреча, на которой можно было бы покончить с бардаком. Но вместо этого он получил Лондонскую конференцию. Но по крайней мере не всё теперь решали британцы и французы. К делу подключились американцы.

Сезон конференций

В 1920-е годы многие американцы повернулись спиной к международным вопросам, предпочитая плыть по течению внутреннего экономического роста. Но после 1929 г. настроение радикально изменилось. Экономическая катастрофа показала, что нельзя бросить международные дела, ничем не рискуя. К 1931 г. администрация Гувера, отвечая отчасти на запрос общественного мнения, начала процесс повторного присоединения к институтам Лиги Наций, хотя и не дошла до формального вступления Америки в эту организацию. Представители США начали активно участвовать в ряде международных конференций по разоружению, свободной торговле и другим мерам, призванным разогреть международную экономику. На встрече в Лозанне летом 1932 г. была предпринята попытка определить основные правила для всестороннего плана по спасению международной экономики, хотя консенсуса по главным вопросам стабилизации валюты и снижения тарифов достичь так и не удалось. По настоянию американцев было решено организовать в следующем году итоговую встречу, в которой участвовали бы все ведущие страны. Британское правительство согласилось сыграть роль принимающей стороны. В этом смысле Лондонская конференция была американской идеей.

У многих людей появилась надежда. Все, в общем, понимали, что невозможно найти решение для глобальных проблем без участия Америки, и теперь американцы собирались играть первую скрипку. Однако надежда была омрачена опасениями. Было несколько причин сомневаться в готовности Америки вложиться в решение проблем. Первой была проблема долга. Для европейских стран, включая Британию и Францию, ближайшей целью восстановления экономического доверия было сокращение тяжелого долгового бремени, оставшегося после войны. Германия была должна выплатить Британии и Франции репарации; Британия и Франция были должны США за военные займы. В 1920-е годы США экспортировали капитал в Германию, что позволяло немцам выплачивать долги британцам и французам, а это, в свою очередь, позволяло последним платить американцам. После 1929 г. и резкого сокращения мировой торговли все это закончилось. Волшебный круг оборвался. Раз Америка не могла больше помогать Германии в выплате по долгам, Британия и Франция хотели знать, как они будут выплачивать свои долги Америке. Они были готовы платить по своим долгам только в том случае, если им самим заплатили то, что им причиталось. В противном случае они хотели, чтобы США освободили их от обязательств.

Американцы не могли пойти на это, поскольку демократическое общественное мнение тому противилось. В 1922 г. Конгресс США принял закон, все еще оставшийся в силе, который определял нижнюю планку реструктуризации военных долгов – 90 центов на доллар. Американское общество придерживалось твердого мнения, что европейцы должны выплатить долг. Ни тогда, ни сегодня одним демократиям не нравится, когда другие демократии всеми правдами и неправдами освобождаются от своих обязательств; это одна из тех вещей, что определяют базовые границы международной демократической солидарности. В Лозанне представители Британии и Франции делали все возможное, чтобы заново открыть вопрос по долгу, однако американцы не уступили ни на йоту. Они выставили предварительное условие для своего участия в Лондонской конференции: вопроса военных долгов и репараций в повестке быть не должно, поскольку внутри США новые переговоры по ним повлекли бы крайне неприятные последствия. Конференция должна была ограничиться вопросами валюты, цен и свободной торговли. Это был единственный способ достичь соглашения, которое могло бы получить поддержку внутри США. Само это условие уже было не слишком хорошим предзнаменованием. Многим европейцам оно слишком уж напоминало случившееся 14 лет назад, когда американские политики собрались на решающую конференцию, чтобы спасти мир, но потом мнение американского общества помешало им предпринять шаги, которые сделали бы это спасение возможным.

На Лондонской конференции воспоминания о 1919 г. были все еще живы. Одним из бестселлеров 1933 г. была книга Гарольда Николсона «Миротворчество, 1919», в которой автор как очевидец рассказал о том, что не удалось в то время в Париже. Николсон присутствовал там лично, он был дипломатом и еще одним из прогрессивно настроенных молодых людей, работавших при власти, которые почувствовали, что их предали, когда был принят Версальский договор. Самым известным из этих недовольных молодых людей был Кейнс, который тоже присутствовал там лично, в роли экономического советника британской делегации, но потом в негодовании покинул конференцию. Кейнс заработал себе международную репутацию позже в том же году благодаря книге «Экономические последствия мира», в которой он возложил вину на политиков, особенно на Вильсона и Ллойда Джорджа, за то, что их личное тщеславие и мелочность не позволили сделать то, что следовало в той ситуации. Кейнс польстил своим читателям, сказав, что граждане Европы остались ни с чем из-за неспособности их представителей дать слово их лучшим инстинктам. В 1933 г. Николсон видел дело иначе. Не политики провалили демократию. Наоборот, это демократия обрекла политиков на провал. Трагедия Парижской конференции заключалась в том, что она была вынуждена проходить на фоне, как сказал сам Николсон, «сумбура демократии» со всеми ее невозможными требованиями – мира, процветания, безопасности, выплаты долгов, мести и спокойной жизни. «Демократия, – писал Николсон, – глупа, когда речь идет о ближайших, а не конечных целях» [Nicolson, 1933, р. 94]. Она просто не могла не подорвать любую попытку исправить глобальную ситуацию. Никто из тех, кто возлагал большие надежды на Лондонскую конференцию 1933 г., не мог бы сказать, что его не предупреждали.

Для этой конференции демократия представляла затруднение и в другом отношении. Собрание было намечено годом ранее американским президентом, однако, прежде чем оно успело состояться, американские избиратели сняли этого президента и выбрали нового. Это была конференция Гувера, но Гувер ушел. Его преемник, Франклин Рузвельт, был человеком, от которого многого ждали и который многих пугал, но с ним далеко не все было ясно. Было сложно сказать, кто он такой. Липпман во время избирательной кампании 1932 г. назвал его «приятным человеком, который, не имея никаких выдающихся способностей для этой должности, очень хотел стать президентом» (цит. по: [Steel, 1980, р. 291–292]). Его предвыборные обещания были расчетливо туманными. Он определенно хотел сделать все, что было в его власти, чтобы вытащить замученных американцев из ловушки депрессии. В то же самое время он избирался с программой умеренных мер экономии, обещая сбалансировать бюджет и «сохранить устойчивую валюту при любых обстоятельствах». Также он взял на себя обязательство в полной мере поучаствовать в «международной финансовой конференции, созванной по предложению нашего государства»[26].

Как только Рузвельт одержал в ноябре свою замечательную победу, Гувер попытался принудить его к совместному заявлению, чтобы заверить весь мир в том, что от его планов не отказались. Но Рузвельт ничего не скажет. У него не было желания марать себя связями с дискредитированной администрацией Гувера или же ограничивать свою свободу действий, как только он вступит в должность. Пришлось ждать до марта, чтобы выяснить, каковы его намерения. Гувер, как самый яркий пример президента – хромой утки, все больше хотел, чтобы Рузвельт показал свои карты, но так ничего и не дождался. Это также выглядело одним из худших проявлений демократии. Ситуация соответствовала формуле: король умер, новый король прибудет через пять месяцев. Пока же американская и глобальная экономика продолжали двигаться по спирали вниз.

Когда 4 марта Рузвельт наконец принес присягу при вступлении в должность, он сказал американцам, что им нечего бояться, кроме самого страха. Также он высказал несколько очень осторожных заявлений о намерениях. Например, что «должны быть условия для адекватной, но устойчивой валюты». Через несколько дней на пресс-конференции он специально подчеркнул, что поставил слова в таком порядке намеренно: «адекватная, но устойчивая», а не «устойчивая, но адекватная» (хотя, когда один из интервьюеров насел на него с вопросом – «Теперь, когда у вас больше времени, вы можете определить, что это значит?», – Рузвельт ответил отрицательно: «Нет!») [Roosevelt, 1938–1950, vol. 2, р. 35]. Не определяя инструменты, Рузвельт оставлял открытой возможность обесценивания. Он готов был сделать все возможное, чтобы поднять цены. Также он пообещал сбалансировать бюджет. Он был готов работать ради подъема международной торговли, но приоритетом сделал национальные интересы.

Главное же, он обязался побыстрее решить проблему кризиса, объявив, что попросит конгресс «расширить полномочия исполнительной власти, чтобы объявить войну чрезвычайной ситуации, которые могут быть равны тем полномочиям, что будут даны мне в случае, если к нам вторгнется извне враг». В самое ближайшее время демократии, возможно, понадобится освободиться от своей склонности к промедлению (многие поняли это в том смысле, что он заставит конгресс сбалансировать бюджет). Но он также подчеркнул: «Мы действительно доверяем будущему демократии как таковой»[27]. В конечном счете все будет хорошо.

За первые 100 дней во власти Рузвельт запустил множество инициатив. Одна из них была объявлена 19 августа, когда он, по сути, освободил Америку от привязки к золоту, приостановив конвертацию бумажных денег в золотые слитки. Это стало началом ряда скоординированных действий, направленных на обесценивание доллара и разгон инфляции в американской экономике. Весь мир был просто шокирован: Рузвельт даже не стал бороться. В отличие от британцев, он не мог сказать, что был вынужден отказаться от золота. Он сделал этот резкий шаг по собственной воле. Многие экономисты предрекали катастрофу: галопирующую инфляцию, отказ от уплаты долгов, разорение страны. Даже один из сторонников Рузвельта, Бернард Барух, объявил: «Это не что иное, как власть толпы» (цит. по: [Brands, 2011, р. 56]). Но никто не мог сказать, что эта мера стала полной неожиданностью. И хотя Рузвельт не говорил, что поступит так, он не раз отказывался говорить, что он так не поступит. В конце концов, в кризисной ситуации слово «адекватная» должно стоять перед словом «устойчивая».

Его решение полностью изменило условия Лондонской конференции. Предполагалось, что американцы присоединятся к французам в попытке убедить британцев вернуться к золоту; теперь же французы должны были противостоять американцам, которые присоединились к британцам, избавив свою валюту от дисциплины золотого стандарта. Усложнит это или упростит достижение соглашения в Лондоне? Заявленной целью всех участников конференции, включая американскую делегацию, была стабилизация валюты, т. е. фиксированные обменные ставки. Но разве американцы не сигнализировали, что отказались от этой идеи, или же то, что они делали, было нужно как раз для того, чтобы эта цель стала реалистичной?

Многое зависело от того, как понимать действия Рузвельта – как уступку американской демократии или же как сопротивление ей. Если полагать, что приостановка платежей в золоте была политическим средством президента, озабоченного лишь тем, как бы вывести себя из-под удара в данный момент времени, тогда можно было с полным основанием опасаться худшего. Получалось, что это типичная демократическая беззаботность, т. е. краткосрочная выгода, полученная ценой долгосрочной стабильности. В результате любое международное соглашение могло бы стать невозможным, поскольку было затруднительно верить в то, что американцы будут его соблюдать. В то же время, если считать, что Рузвельт утверждал свою исполнительную власть, отвечая на общее давление, заставляющее его делать то, что от него ожидалось (правые требовали поддержать стоимость доллара, левые – печатать деньги), тогда это могло стать прелюдией к решающему акту на международной сцене. В конце концов он показал, что сам себе хозяин и что ему не занимать смелости, как и способности очаровывать людей. (Даже сегодня расшифровки его пресс-конференций, которых в 1933 г. он дал более 60, порой заставляют читателя улыбаться.) Возможно, он был тем международным лидером, который нужен демократии, кто мог бы воодушевить лидеров других стран и заставить их сделать решительные шаги.

Накануне Лондонской конференции Би-би-си провела свою первую трансатлантическую передачу в прямом эфире, в которой состоялся разговор между двумя ведущими публичными интеллектуалами того времени – Кейнсом и Липпманом[28]. Они должны были обсудить перспективы конференции. Оба были относительно оптимистичны. Кейнс напомнил своим слушателям, что «мы живем бедно в мире, обладающем величайшим потенциальным богатством». По его словам, было бы ужасной ошибкой полагать, что временные неприятности депрессии представляют постоянный регресс. Тем не менее ситуация не обязательно исправится сама собой. Необходимы были решительные действия со стороны государства, основанные на экспертном консультировании. В этом отношении относительная свобода действий, приобретенная британским и американским правительствами за счет освобождения своих валют от золота, была в гораздо большей степени положительным фактором, чем помехой. «Все свои надежды я возлагаю на одну возможность», – заявил Кейнс:

Шпилька в этой речи была в адрес французов, которые цеплялись за золото, опасаясь того, что может произойти, если позволить демократическим политикам определять свои условия соглашения. Французы думали, что любое такое соглашение не будет действовать, поскольку не выдержит внутреннего давления. Кейнс думал, что любое соглашение, игнорирующее давление внутри страны, тоже не будет действовать.

Липпман с ним согласился. Он указывал на то, что Лондонская конференция имеет значительное преимущество перед другим большим международным совещанием той поры, Конференцией по разоружению, которая проходила в Женеве как раз в это время. Женевская конференция тянулась уже около года, но не могла ни к чему прийти, несмотря на то, что разоружение было чуть ли не единственным пунктом, по которому международное общественное мнение придерживалось четкой позиции. В общем и целом, во всех демократических странах эта задача считалась наиважнейшей: войны никому не хотелось. Однако достигнуть соглашения оказалось невозможным. Липпман полагал, что сложность тут очевидна. Разоружение является классической проблемой «курица или яйцо», которую невозможно решить односторонними действиями. Люди хотели разоружения, чтобы чувствовать себя в безопасности, но ни одна страна не станет разоружаться, пока не почувствует себя в безопасности. Безопасность – цель разоружения – была одновременно и ее предварительным условием. Поэтому никто не осмеливался сделать первый шаг, и ни одно соглашение не было возможным, пока на него не согласятся все. Но экономический кризис отличался от этой ситуации. В этом случае одностороннее действие могло способствовать прогрессивным изменениям, укрепляя доверие внутри страны, что является предварительным условием для любой устойчивой международной кооперации. Липпман отметил, что значительное преимущество Лондонской конференции заключалось в том, что действия, необходимые для борьбы с депрессией, – «поднять цены, облегчить положение должников и безработных, повысить общую покупательную способность собственного народа», – были теми действиями, которые «просвещенные лидеры обеих стран [Британии и США] могли бы предпринять, даже если бы никакой Международной экономической конференции не было» (цит. по: [Keynes, 2012, vol. 21, р. 253, 255].

Но, конечно, в этих ободряющих словах скрывался и намек на опасность. Если то, что необходимо сделать, следовало сделать независимо от конференции, тогда проводить саму конференцию необязательно. Первые вопросы, как сказал Рузвельт в своей инаугурационной речи, должны решаться в первую очередь. Соглашаться будет не о чем, если демократии не могли согласиться с этим.

Срыв

Конференция началась 14 июня с обращения британского премьер-министра Рамсея Макдональда, в котором он заявил делегатам, что настал ключевой момент всемирной истории, счастливейшая возможность показать, что международное согласие возможно даже в самых суровых обстоятельствах. Макдональд был убежденным интернационалистом, который, видимо, верил в то, что говорит. Однако в своей длинной и местами сбивчивой речи он не удержался и намекнул на важность решения одной проблемы, которую американцы ни в коем случае не хотели обсуждать, а именно оставшихся от прошлого военных долгов. Американская делегация под руководством государственного секретаря Корделла Халла была крайне раздосадована. В то же время она была недовольна неопределенностью собственной роли. Рузвельт ни разу не выказал ни малейшего желания отправиться в Лондон лично (а если и были такие поползновения, у него перед глазами стоял печальный пример злоключений Вильсона в Париже), причем своей американской делегации он вручил инструкции, которые специально сделал размытыми. Она должна была достичь любых возможных соглашений, но не тех, что были невозможны. Уже на этой ранней стадии своего президентства Рузвельт в качестве манеры действий выбрал своего рода креативную неопределенность. Он делал все, что мог, чтобы сохранить разные варианты, пусть в результате даже люди из ближнего круга не могли понять, каковы его конечные намерения. Он не хотел, чтобы его загоняли в угол, не оставляя никакого выбора.

В итоге первые недели конференции прошли в ожидании ясного сигнала, который показал бы, что намереваются делать американцы. На самом деле, шли четыре конференции сразу. Во-первых, главная конференция, на которой делегаты 66 стран определились со своими первоначальными позициями по ряду сложных вопросов, а потом настроились на длинный забег. Ни один не задержал дыхание в надежде на быстрые решения (британскому канцлеру Невиллу Чамберлену вспомнилась Первая мировая, и в письме своей сестре он высмеял Макдональда за его веру в то, что к Рождеству все будет закончено). Во-вторых, шли трехсторонние дискуссии между представителями британского, французского и американского правительств, в которых британцы пытались перекинуть мосты между двумя другими участниками, оставляя открытой возможность возврата к золоту, но при этом изучая альтернативные варианты стабилизации валют трех стран. В-третьих, была и теневая конференция, созванная управляющим Банка Англии Монтэгю Норманом, на которой собрались руководители главных центробанков, чтобы отстоять аргументы в пользу устойчивой валюты и обсудить между собой наилучшие способы достижения этой цели. Присутствие этих «золотых жуков» за кулисами официальной конференции сильно нервировало Кейнса. В самих США проходили дискуссии между Рузвельтом и его советниками, на которых в конечном счете решалось, достигли ли каких-то результатов все остальные дискуссии.

Рузвельт медлил, не говоря ни да, ни нет, запретив Халлу брать какие-либо твердые обязательства и при этом заставляя американских банкиров искать варианты создания фиксированных валютных курсов. Однако когда начали распространяться слухи, что договор о стабилизации валюты между Британией, Францией и США будет обязательно заключен, Рузвельт был вынужден раскрыть свои карты. 3 июля он отправил послание конференции, в котором отверг, по его словам, «совершенно искусственную и временную меру», которая заключалась бы в фиксации стоимости доллара. Он противопоставил такую схему тому, что сам называл «более широкими целями конференции», заключавшимися в необходимости восстановить доверие к международной системе в более широком масштабе. Для этого другим странам стоило бы последовать за США и принять «программы поднятия цен внутри страны», продолжая работать над сокращением тарифов. Он объяснил делегатам, что они занимались не тем, чем нужно, поскольку «здоровая внутренняя экономическая система страны – более важный фактор ее благосостояния, чем изменчивая стоимость ее валюты в валютах других стран». Потом он, кивая как на Кейнса, так и на распространенное мнение внутри страны, сказал: «Старые фетиши так называемых международных банкиров сменяются усилиями по планированию национальных валют с целью наделить эти валюты постоянной покупательной способностью, которая не слишком сильно варьируется в пересчете на товары и потребности современной цивилизации» [Roosevelt, 1938–1950, vol. 2, р. 264–265].

Было ясно, что Рузвельт испуган: он боялся того, что рост американской экономики будет задушен еще до того, как он выйдет на устойчивую траекторию, если стоимость доллара стабилизируется слишком быстро (особенно его встревожило то, что доллар начал укрепляться на фоне слухов, поступающих из Лондона). Также он был раздражен; он ненавидел, когда ему отдавали распоряжения кто бы то ни было – британцы, французы или его собственные советники. Так или иначе, это было заявление о принципах. Рузвельт дал ясно понять, что нельзя принимать временные меры за долгосрочные решения. На конференции участники могли перепутать ближайшие цели с дальними. Конференция желала долгосрочной стабильности, но слишком уж спешила достичь ее. Рузвельт полагал, что весь остальной мир должен последовать американскому, т. е. его личному, примеру. Нужно было, чтобы люди потерпели какую-то краткосрочную нестабильность ради более долговечного устройства. Все, что для этого требовалось, – так это вера в будущее и крепкие нервы: не нужно ничего бояться, кроме самого страха.

Но делегаты конференции смотрели на дело иначе. Они не поняли, что Рузвельт занял принципиальную позицию. Они заметили лишь политические махинации и приступ паники. Следствием его послания стали гнев и отчаяние, особенно распространившиеся среди британцев и французов, которые почувствовали, что Рузвельт принимает их за дураков. В газетах обеих стран его заклеймили за службу частным интересам Америки, что как раз и является проклятием американской демократии. Именно он представлялся тем, кто перепутал ближайшие цели с дальними: он зациклился на ежедневных движениях цен на американских рынках, пренебрегая всем остальным.

Одним из немногих людей, кто не примкнул к этому хору обличений, был Кейнс. Выступая в Лондонском клубе политической экономии, он защищал Рузвельта от обвинений в том, что тот озабочен исключительно стимулированием скачка американских рынков. «Мы рассудим о нем совершенно неверно, – сказал Кейнс своим слушателям, – если предположим, что его цель – разогреть Уолл-стрит за счет конкурентного обесценивания валюты» [Keynes, 2012, vol. 21, р. 271]. На следующий день, после того, как 3 июля на конференции взорвалась «бомба» рузвельтовского сообщения, Кейнс опубликовал в «Daily Mail» статью под заголовком «Президент Рузвельт абсолютно прав». Кейнс подчеркнул, что критики Рузвельта ставят телегу впереди лошади – предлагают соглашения для восстановления доверия, которые могли бы сработать только тогда, когда доверие уже восстановлено. Кейнс воспроизвел мысль Липпмана о том, что проблема экономического восстановления совершенно не похожа на проблему разоружения. Прогресс не обязан ждать коллективного соглашения. Участникам стоило бы выяснить, что именно они отстаивают, а не «придумывать фразы, призванные скрыть фундаментальное различие во взглядах» [Ibid., р. 277].

Теперь проблема была в самой конференции. Она все еще продолжалась, и у Рузвельта не было желания ждать, пока его обвинят в ее провале. Существенная слабость занятой им позиции состояла в том, что она была недипломатичной: он читал всему миру нотации о том, как достичь устойчивой международной кооперации, в манере, которая настроила против него даже его союзников. Липпман, который, как и Кейнс, думал, что Рузвельт в основном прав, критиковал его именно по этой причине: «У г-на Рузвельта могут быть замечательные цели, – написал Липпман о решении Рузвельта, – но ему совершенно не удалось найти дипломатические средства для их выражения» (цит. по: [Dallek, 1995, р. 57]). Не было смысла указывать на то, как хорошо поступать по-американски, если в других демократических странах это настраивало общественное мнение против Америки.

[24] Управляющий банка Монтэгю Норман объяснил неспособность восстановить золотой стандарт после окончания войны сочетанием демократической недисциплинированности и благих намерений. Своему американскому коллеге Бенджамену Стронгу он написал в 1922 г.: «Только недавно страны начали оправляться после войны, потратив два года на строительство воздушных замков и на их разрушение. Похоже, именно так и поступают демократии, хотя “аристократическое меньшинство” во всех странах с самого начала понимало, каким будет результат столь поспешно придуманных лекарств от столь серьезных болезней» (цит. по: [Ahamed, 2009, р. 149]). Под «аристократами» Норман имел в виду таких же руководителей центробанков, как он сам.

[25] История приводится во многих источниках. См., например: [Cairn-cross, Eichengreen, 2003, р. 5].

[26] Выступление во время кампании в Солт-Лейк-Сити, 17 сентября 1932 г. [Roosevelt, 1938–1950, vol. 1, р. 713].

[27] Roosevelt F.D. First Inaugural Address, <http://www.bartleby.com/124/ pres49.html>.

[28] В 1920-х годах Липпман заработал себе репутацию критика демократии, особенно демократического общественного мнения как двигателя прогрессивных реформ. В двух своих книгах, «Общественное мнение» (1922 г.) и «Фантомная публика» (1927 г.), он обосновал, почему эксперты должны принимать решения от имени необразованного, безразличного или же попросту невежественного общества избирателей. Липпман в этот период находился в целом на стороне американских левых. Но его скепсис в отношении назидательной возможности демократии совершать перемены все возрастал. В конечном счете у него появились сомнения в способности экспертов корректировать собственные мнения: он опасался, что в демократии нет никого, кто мог бы действительно успешно учиться на опыте, даже если это люди, принимающие решения. К концу 1930-х годов его скепсис распространился и на само правительство, поскольку оно стало контролировать экономику. Эта линия подробнее обсуждается в главе III, где рассматриваются связи между Липпманом, Кейнсом и Хайеком.