Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Англичане предпочитают внушать окружающим скорее уважение, нежели любовь. Это придает чопорность их развлечениям и даже самая веселая беседа всегда бывает слишком глубокомысленной для приятного времяпрепровождения. Хотя в обществе ваш слух редко оскорбляет грубая шутка, но столь же редко вас восхищает и острословие, которое доставляет человеку хотя и мимолетную, но истинную радость.

Впрочем, недостаток веселости они возмещают учтивостью. Ты, конечно, улыбаешься, читая, как я расхваливаю обходительность англичан: ведь ты слышал иное от миссионеров в Пекине и наблюдал, как совсем по-другому ведут себя английские купцы и моряки у нас в Китае. Но должно повторить, что англичане намного обходительнее своих соседей. Особенно они достойны уважения за то, что, оказывая услугу, стараются умалить ее значение. В других странах тоже любят оказывать услуги чужестранцу, но при этом дают ему понять, что он у них в долгу. Англичане же оказывают любезность с выражением полного равнодушия и осыпают тебя благодеяниями с таким видом, будто не ставят их ни в грош.

Несколько дней тому назад случилось мне гулять в окрестностях Лондона в обществе англичанина и француза. Внезапно хлынул дождь. Меня он застал врасплох, тогда как оба моих спутника были в плащах, надежно защищавших их от этого потопа. Англичанин, заметив, что я дрожу, сразу же сказал:

— Послушайте, друг мой, что вы дрожите? Возьмите мой плащ, мне он не нужен... Все равно от него никакого проку, и я прекрасно обойдусь без него.

Француз также показал свою учтивость:

— Бесценный друг, — воскликнул он, — вы безмерно меня обяжете, если воспользуетесь моим плащом! Разве вы не видите, как прекрасно он защищает меня от дождя? Другому я ни за что его не предложил бы, но ради вас я готов расстаться с собственной кожей!

Надеюсь, почтеннейший Фум Хоум, что примеры подобного рода дадут тебе пищу для размышлений. Книга природы — книга мудрости, но больше всего черпает из нее тот, кто читает те с разбором.

Письмо V

[Пристрастие англичан к политике. Образчик газеты, отражение в ней нравов разных стран.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Я уже писал тебе об удивительном пристрастии этого народа к политике. Англичанину мало убедиться, что силы соперничающих европейских держав находятся в равновесии, раз он благоденствует; нет, ему надобно точно знать, сколько весит каждая гиря в каждой чаше. Дабы он мог удовлетворить это любопытство, каждое утро за чаем ему подают листок с политическими новостями. Позавтракав этим, наш политик отправляется в кофейню переварить прочитанное и пополнить свои сведения. Оттуда он шествует в ресторацию осведомиться, нет ли чего новенького, и так продолжает слоняться до самого вечера, заботливо присовокупляя все новые находки к своей коллекции. Домой он добирается только к ночи, переполненный важными соображениями. Но, увы! — проснувшись поутру, он узнает, что все вчерашние новости попросту нелепость или заведомые враки. Казалось бы, отрезвляющий урок любому охотнику за новостями. Ничуть не бывало: наш политик, нимало не обескураженный, опять принимается за свое и рыщет в поисках свежих известий только для того, чтобы пережить новое разочарование.

Я часто восхищался коммерческим духом, царящим среди европейцев, и дивился тому, что они умудряются сбывать товары, которые житель Азии счел бы совершенно бесполезными. В Китае говорят: европеец и на плевке наживется; но это еще мягко сказано — ведь европейцы даже ложь и ту продают с барышом! Любая страна сбывает этот ходкий товар соседям.

Английскому торговцу таким товаром достаточно отправиться в свою контору и сочинить воинственную речь, якобы произнесенную в сенате, или слухи, будто бы почерпнутые при дворе, или сплетню о знатном мандарине, или сообщение о тайном сговоре между двумя соседними державами. Затем этот товар пакуется и отсылается агенту за границей, а тот в свой черед шлет две битвы, три осады и хитроумное письмо, полное многоточий, пропусков и многозначительных намеков.

Теперь, полагаю, тебе понятно, что любая газета — изделие всей Европы, и, читая ее проницательным взором философа, замечаешь в каждом сообщении приметы той страны, коей оно принадлежит. Географическая карта едва ли дает столь ясное представление о границах и местоположении страны, нежели этот листок о характере и нравах ее обитателей. Суеверность и мнимая утонченность Италии, церемонность Испании, жестокость Португалии, опасения Австрии, самоуверенность Пруссии, легкомыслие Франции, алчность Голландии, гордость Англии, безрассудство Ирландии и национальное самолюбие Шотландии — все это бросается в глаза на каждой странице. Впрочем, чтение самой газеты, вероятно, развлечет тебя больше, чем мои описания, а посему посылаю тебе образчик, который дает представление о том, как пишутся подобные сочинения, а равно и о народах, причастных к их созданию.

Прощай!

Письмо VI

[Утрата счастья в погоне за обогащением ума. Немилость, постигшая китайского философа.]

Первый президент Академии церемоний в Пекине Фум Хоум — взыскующему страннику Лянь Чи Альтанчжи, через Москву.

Охотишься ли ты на цветущих берегах Иртыша, взбираешься ли на обрывистые склоны Душнура[47], странствуешь ли по черной пустыне Гоби или обучаешь учтивости диких европейцев — в любой стране, под любыми небесами, в счастье и в беде — прими мой привет! Да хранит тебя всемогущий Тянь[48], да вселит он в тебя часть своего возвышенного духа!

Доколе, друг мой, тяга к знаниям будет мешать твоему счастью и отрывать от родных и близких, без которых жизнь так безрадостна? Доколе ты будешь скитаться по свету среди тысяч людей, но без единого друга, испытывая все тяготы пребывания среди толпы и все горести одиночества?

Я знаю, ты мне ответишь, что утонченное наслаждение с каждым днем становиться мудрее вознаграждает нас за все лишения. Знаю, ты станешь меня уверять, что находить счастье в одних чувственных удовольствиях недостойно и низко и, вероятно, пустишься в рассуждения о прелести духовных радостей. И тем не менее, поверь, друг мой, ты заблуждаешься. Все наши удовольствия, даже те, которые на первый взгляд не имеют ничего общего с чувственными ощущениями, происходят от них. Самые хитроумные математические выкладки и самые занимательные философские доказательства, если они так или иначе не способствуют какому-либо чувственному удовлетворению, восхищают лишь глупцов или тех, кто в силу привычки усвоил ложное понятие о наслаждении. Тот, кто отделяет духовные услады от чувственных, кто ищет счастье только в изощренности ума, так же жалок, как и нагой обитатель лесов, для которого все участье в плотских утехах, а разум не стоит ничего. Дикарь, который залпом пьет напиток наслажденья, не раздумывая о счастье, и мудрец, который, разделывая о пользе возлияний, не замечает чаши, — вот две крайности.

С тяжелым сердцем, дорогой мой Альтанчжи, сообщаю тебе печальную весть: то, что люди почитают за счастье, отныне больше не твой удел. Ты покинул Китай, вопреки древнему запрету и обычаям страны, и тем вызвал неудовольствие нашего великого императора, что повлекло за собой самые ужасные последствия. По его приказу твоя жена, дочь и родственники схвачены и обращены в дворцовых рабов. Отныне все они, кроме твоего сына, вдвойне собственность того, кто владеет всем на свете. Сына же, рискуя головой, я скрыл от стражников, выполнявших волю императора. Юноша упорствует в намерении разыскать тебя, где бы ты ни находился. Ради этого он готов преодолеть любые опасности. Хотя ему всего лишь пятнадцать лет, доблесть и отцовская решимость сверкают в его глазах, свидетельствуя о том, что ему уготовано незаурядное будущее.

Теперь ты сам видишь, мои драгоценный друг, какие плоды принесло твое неблагоразумие: утратив богатство, милую семью, преданных друзей и благосклонность своего повелителя, ты стал нищим, преступником перед лицом закона и, что еще хуже, навлек на себя гнев нашего владыки. Недостаток благоразумия нередко равносилен недостатку добродетели, и нет у порока более всесильного ходатая на земле, нежели бедность. От бедности я постараюсь тебя оградить, от порока же береги себя сам и вспоминай меня с прежней любовью и уважением.

Прощай.

Письмо VII

[Лишь узы мудрости содействуют нашему счастью. Благое воздействие путешествий на нравственные понятия философа.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине[49].[50]

Воистину тяжкое горе обрушилось на меня: в наказание за мой проступок жена и дочь обращены в рабынь, юный сын, движимый священной любовью, решает, презрев опасности, отыскать того, кто был причиной его несчастий. Будь мои слезы драгоценней алмазов Голконды[51], ныне я бы не поскупился на них.

Но я смиряюсь перед волей небес; в руке у меня книга Конфуция, и, перечитывая ее, я обретаю смирение, терпение и мудрость. Мы должны чувствовать печаль, говорит он, но не следует поникать под ее бременем. Сердце мудреца должно быть подобно зеркалу, которое отражает все, оставаясь незапачканным. Неудержимо вертится колесо фортуны, но кто скажет в сердце своем: «Сегодня вознесен буду я?» Благоразумнее держаться середины, которая пролегает между бесчувственностью и отчаянием; не пытаться уничтожить природу, но лишь сдерживать ее, не встречать равнодушием несчастье, а извлекать из любой беды урок. Высшая доблесть не в том, чтобы никогда не знать падений, а в том, чтобы, упав, найти силы вновь подняться[52].

Знай, о почтенный последователь Дао[53], что ныне я чувствую себя готовым встретить любые превратности судьбы. Всю свою жизнь я стремился обрести мудрость для того, чтобы она дала мне счастье. Я внимал твоим поучениям, беседовал с миссионерами из Европы и, покинув Китай, перенес столько невзгод не из праздного любопытства, а чтобы расширить границы доступного мне счастья. Пускай путешествующие европейцы бороздят моря и пустыни, движимые одним желанием — измерить гору, описать водопад или сообщить, какие товары производятся в разных странах. Их сведения, возможно, сослужат добрую службу купцам и географам, но что они для философа, который стремится понять человеческое сердце, поближе узнать жителей разных стран и обнаружить отличия между ними, созданные особенностями климата, религией, образованием, предрассудками и пристрастиями.

Думаю, я дурно распорядился бы своим временем, если бы после всех моих злоключений узнал только, что дом лондонского купца втрое выше дворца нашего великого императора, что одежды английских дам длиннее, чем у мужчин, а священнослужители носят одеяния того цвета, который нам внушает отвращение, и что мундиры у солдат алого цвета, знаменующего для нас мир и невинность. А сколько путешественников ограничиваются рассказами о таких бесполезных мелочах! На одного, кто повествует о духе народа, с которым он знакомился, и проницательно описывает его нравы, суждения, религиозные верования, интриги министров и состояние наук, приходится двадцать занятых праздными пустяками, не представляющими никакого интереса для истинного философа. Их наблюдения ни умножают их собственного счастья, ни делают счастливыми ближнего. Они не учат властвовать собой или мужественно сносить невзгоды, не внушают любви к истинной добродетели или ненависти к пороку.

Ведь самый ученый человек может быть несчастен. Нетрудно стать премудрым геометром или астрономом, но очень трудно стать хорошим человеком. Посему я глубоко почитаю путешественника, обращающегося к сердцу, и презираю того, кто лишь тешит воображение читателя. Человек, уехавший из дому с целью усовершенствовать себя и ближнего, — философ, но тот, кто ездит из страны в страну, движимый слепым любопытством, — только праздный бродяга. От Заратустры[54] и до уроженца Тианы[55] я почитаю всех тех великих мужей, кто стремился своими путешествиями объединить мир. И чем дальше они уезжали от дома, тем больше обретали они мудрости и благородства, подобно рекам, что, удаляясь от истоков, становятся все полноводней и прозрачней.

И я горд тем, что странствия не столько сделали мою плоть нечувствительной к непогоде и дорожным тяготам, сколько укрепили мой дух в борьбе с превратностями судьбы и приступами отчаяния.

[47] Душнур — очевидно, искаженное название хребтов Джунгарского Алатау, лежащих на пути из Центральной Азии в Казахстан; через так называемые Джунгарские ворота проходили караваны с товарами.

[48] Тянь — Тянь, или Шаньди — согласно древним китайским верованиям, верховное божество Ли создатель всего сущего; был объектом поклонения, как и Земля. Император считался сыном неба, т. е. посланником неба на земле. Голдсмит почерпнул сведения о нем у Д'Аржанса (I, 48; II, 106; IV, 136).

[49] Издатель почитает своим долгом уведомить читателя о том, что большая часть нижеследующего письма представляется ему лишь набором сентенций, заимствованных у китайского философа Конфуция.

[50] Конфуций, или Кун-цзы (551-479 до н. э.), — древнекитайский мыслитель. Конфуцианство было основной идеологией древнего и средневекового Китая; согласно этому учению, общественные устои укрепляются и сохраняются с помощью культа предков и древних традиций. Наиболее важные принципы конфуцианства — нравственное самоусовершенствование и соблюдение норм общественного поведения и обычаев.

[51] Голконда — крупнейший город средневековой Индии, в XVI-XVII вв. — столица одноименного государства; славилась искусством местных мастеров — шлифовальщиков алмазов.

[52] ...найти силы вновь подняться. — Сентенции эти являются вольным переложением нравственных рассуждений, которыми изобилует конфуцианская апокрифическая литература. Хотя в своем комментарии к XLVII письму Голдсмит и ссылается на латинское издание моральных афоризмов Конфуция, не приводя, впрочем, ни названия книги («Confucius Sinarura Philosophus sine scientia Latine exposita...», P. Couplet, Paris, 1687), ни страниц, однако на самом деле сентенцию о колесе Фортуны он почерпнул в книге Дю Альда (II, р. 48), а другую — о падениях — у Ле Конта (I, р. 350).

[53] Дао. — «Дао» в китайской философии охватывает очень широкий круг понятий; это не только следование учению даосизма. Слово «дао» означает «путь», и основоположником этого учения является полулегендарный мудрец Лао-цзы (VI-V вв. до н. в.), но понятие дао-пути может иметь и конфуцианское истолкование, т. е. чисто нравственное, и тогда это правый путь, по коему должен следовать человек благородный. С точки зрения даосизма, это отрешение от всего земного, а с точки зрения конфуцианства — нравственное самоусовершенствование. Свои представления о даосизме Голдсмит мог почерпнуть у Дю Альда (I, 648-649), изображающего даосизм как смешение нелепых суеверий и безбожия, а его последователей верящими в магию и колдовство и похваляющимися, будто бы они знают тайну изготовления золота и могут наделять людей бессмертием. Однако в данном случае Голдсмит явно не посчитался с этой характеристикой, и слова «последователь Дао» в устах его героя — комплимент.

[54] Заратустра, или Зороастр, — легендарный пророк, который считается основоположником религиозного учения древних иранцев, получившего название зороастризма. Голдсмит мог прочитать о Заратустре в кн.: Moreri Louis. Le grand dictionnaire historique, v. VIII, Amsterdam, 1740, p. 116.

[55] Тианя — греческий город в Каппадокии (Малая Азия), родина философа неопифагорейской школы Апполония (I в. н. э.), прозванного Тианским. Апполоний славился во многих странах как предсказатель, чудотворец и человек святой жизни. О его странствиях Голдсмит мог прочитать в «An Universal History, from the earliest account of time», v. XV. L., 1748, pp. 88-104.