Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Архитектура здешних домов очень бедна, их украшают лишь грубо намалеванные картины[15], которые вывешены на дверях или окнах и свидетельствуют о бедности и тщеславии их владельцев: тщеславии — потому что каждый из них непременно выставляет такую мазню на всеобщее обозрение, бедности — потому что они не могут приобрести картины более пристойные. К этому следует прибавить, что фантазия здешних художников поистине жалка: поверите ли, — провидя не более полумили, я видел пять черных львов и трех голубых кабанов, хотя, как известно, животные подобного цвета если где и водятся, то только в буйном воображении европейцев.

Сумрачный вид здешних домов и угрюмые лица их обитателей наводят меня на мысль, что народ этот беден и что, подобно персам, англичане производят впечатление богачей всюду, но только не у себя на родине. Богатство человека видно по его глазам, гласит пословица Кси Ксо-фу[16]; если верить этому, то нет под солнцем народа беднее англичан.

Впрочем, я живу здесь только два дня, а потому не стану делать поспешных заключений. Прошу вас всемерно содействовать тому, чтобы письма, которые будут адресованы мной Фип Си-хи в Москву, пересылались туда как можно скорее. Я не стану их запечатывать, дабы вы имели возможность снять с них копию или сделать перевод, поскольку вы в равной мере владеете голландским и китайским языками. Дорогой друг, пусть наша разлука огорчает вас так же, как она огорчает меня. Даже сейчас, когда я пишу это письмо, я не перестаю скорбеть о том, что вы далеко.

Прощайте!

Письмо III

[Еще о лондонских впечатлениях. Приверженность англичан к роскоши. Благие последствия этого. Джентльмен и дама, одетые по моде.]

Лянь Чи Альтанчжи — татарскому посланнику в Москве Фип Си-хи для последующей пересылки с русским караваном в Китай[17], первому президенту Академии церемоний[18] в Пекине — Фум Хоуму.

Не думай, о наставник моей юности, что разлука может ослабить мое уважение к тебе, а разделяющие нас пустыни — стереть в памяти твой благородный облик. Чем дальше я уезжаю, тем острее боль разлуки, ибо по-прежнему нерасторжимы узы, связывающие меня с отчизной и с тобой, и каждый переезд лишь удлиняет цепь, которую я влачу[19].

Доведись мне найти в этом далеком краю даже безделицу, достойную быть посланной в Китай, я с радостью бы сделал это, но тебе придется удовольствоваться возобновлением моих былых раздумий, а также беглым описанием народа, с которым покамест я знаком весьма поверхностно. Наблюдения человека, находящегося всего лишь три дня в чужой стране, неизбежно ограничиваются тем, что на первых порах более всего поразило его воображение. Я испытываю такое чувство, будто заново родился в неведомом мире — все вокруг изумляет меня, и разумом правит лишь ненасытная любознательность. Самые незначительные происшествия способны доставлять удовольствие, пока не утратят прелесть новизны. Когда я перестану изумляться, возможно, ко мне вернется способность судить обо всем более здраво, и тогда я призову на помощь рассудок и сравню друг с другом предметы, которые дотоле созерцал, не размышляя. Итак, я в Лондоне, разглядываю столичных жителей, а они — меня. Судя по всему, моя наружность кажется им диковинной; впрочем, живи я безвыездно дома, я, вероятно, тоже нашел бы англичан весьма забавными. Но долгие странствия научили меня потешаться лишь над глупостью, а высмеивать только подлость и порок.

Первое время после того, как я покинул родину и очутился за Великой китайской стеной, любое отступление от наших обычаев и нравов мнилось мне грубым попранием природы. Я с улыбкой глядел на синие губы и красный лоб тунгуса и едва сдерживал смех, видя дауров[20], украшающих голову рогами. Остяки, мажущие лица толченым красноземом, и калмыцкие красавицы[21], разряженные в овчины, казались мне весьма потешными. Но вскоре я уразумел, что если кто и смешон, так это я сам, а не они: ведь я без всякого права осуждал других людей только потому, что они не придерживались обычаев, рожденных в свою очередь предубеждениями и пристрастностью.

Вот почему до тех пор, пока я могу судить об англичанах только по их внешности, у меня нет желания порицать их за отклонение от природы. Возможно, они лишь пытаются усовершенствовать слишком простой ее замысел, ибо всякая причудливость одежды проистекает из желаний приукрасить природу. А такого рода тщеславие настолько невинно, что я вполне извиняю и даже одобряю его. Ведь именно желание быть лучше других способствует нашему совершенствованию. И, поскольку это стремление оборачивается источником пропитания для тысяч людей, ополчаться на него может только невежда.

Ты сам знаешь, почтеннейший Фум Хоум, что и в Китае множество ремесленников обязано своим пропитанием безобидному тщеславию своих сограждан. Наши прокалыватели ноздрей, бинтовальщики ног, красильщики зубов и выщипыватели бровей[22] лишились бы куска хлеба, если бы ближние их избавились от тщеславия. Однако в Китае удовлетворение этих прихотей требует меньше рук, нежели в Англии. Здесь же у светского щеголя или щеголихи едва ли отыщется на теле живое место, не преображенное искусными ухищрениями.

Для создания щеголя требуются совместные усилия разных мастеров, но более всего цирюльника. Вы, конечно, слыхали об иудейском богатыре, вся сила которого была в волосах[23]. Англичане же, по-видимому, решили, что волосы являются вместилищем мудрости. Чтобы здесь прослыть мудрецом, достаточно позаимствовать волосы у своих ближних и водрузить потом эту копну на собственную голову. Здешние судьи и врачи носят их в таком количестве, что порой трудно сказать, где голова, а где одни волосы.

Те, кого я только что описал, желают важностью осанки походить на льва, те же, коих я намереваюсь изобразить ниже, напоминают скорее дерзких суетливых мартышек. Цирюльник, преображающий этих, стрижет им волосы весьма коротко, а потом, смешав муку со свиным жиром, мажет этой смесью голову своей жертвы, так что кажется, будто у несчастного на голове чепец или пластырь. В довершение этой удивительной картины вообразите себе хвост какого-нибудь животного, например борзой или свиньи, который подвешивается к затылку, оканчиваясь как раз там, где у других животных хвост обычно только начинается. Прицепив такой хвост и напудрив голову, щеголь воображает, будто стал красивее; он напяливает на свое грубое лицо улыбку, и придает себе вид, приторный до отвращения. В этом обличий щеголь мнит себя неотразимым, уповая более на пудру, густо покрывающую его голову, нежели на мысли, в ней заключенные.

Впрочем, вспоминая, какова та, кому он строит куры, я перестаю дивиться, что он так вырядился. Она ведь тоже обожает пудру, хвосты и свиной жир. По правде говоря, почтеннейший Фум, я нахожу здешних дам чудовищно уродливыми, и вид их вызывает у меня одно лишь отвращение. Как непохожи они на прелестных китаянок! Европейские представления о красоте сильно разнятся от наших. Стоит мне вспомнить о крошечных ножках восточной красавицы, как я уже не в силах смотреть на женщину, у которой ступни достигают десяти дюймов. Вовек не забыть мне красавиц моего родного города Наньфу[24]. Как широки их лица, как малы носики, как узки глазки, как тонки губки, как черны зубы! Снег на вершинах Бао[25] бессилен соперничать с белизной их щек, а брови поспорят с линией, проведенной кистью Куамси[26]. Но обладай подобными прелестями здешняя дама, ее сочли бы безобразной. Между красавицами Голландии и Китая есть известное сходство, но англичанки решительно ни на кого не похожи. Розовые щеки, зубы отвратительной белизны и большие глаза не только здесь не редки, но служат предметом вожделений. В довершение всего у английских дам почти мужские ноги, и некоторые из них даже способны прогуливаться пешком.

Но как сурово ни обошлась с ними природа, они, очевидно, решили усугубить ее немилость, и в торжественных случаях употребляют для волос белую пудру, голубую пудру и черную пудру, а для лица — красную.

Им нравится раскрашивать лица, подобно корякам, и густо покрывать их черными мушками, которые они слюной приклеивают всюду, где только вздумается, кроме кончика носа; на этом месте мне еще не доводилось видеть такой мушки. Когда я закончу портрет английской щеголихи, вы лучше поймете, как располагаются эти мушки[27]. Портрет этот я постараюсь отправить вам в ближайшее время; он пополнит вашу замечательную коллекцию картин, старинных монет и всяческих уродцев.

Но белее всего меня поразило обстоятельство, о котором поведал мне житель этой страны, на чье слово можно положиться. «У большинства наших дам, — сказал он, — есть два лица: одно для сна, другое для общества. Первое годится для мужа и домашних, второе — чтобы пленять чужих. Домашнее лицо нередко бывает невзрачным, зато второе всегда привлекательно; его делают по утрам за туалетом, прибегая к советам зеркала и льстивой служанки, дабы решить, каким ему быть сегодня». — Не знаю, насколько эти слова близки к истине, но одно несомненно: перед выходом из дома англичанки не одеваются, но раздеваются, и я собственными глазами видел как дама, дрожавшая в гостиной от легкого сквозняка, отправилась на прогулку чуть ли не нагишом.

Прощай!

Письмо IV

[Гордость англичан. Свобода. Пример того и другого. Газеты. Цивилизованность.]

Татарскому посланнику в Москве Фип Си-хи для последующей пересылки с русским караваном в Китай, первому президенту Академии церемоний в Пекине — Фум Хоуму.

Англичане молчаливы, как японцы, но самомнением превосходят жителей Сиама. Их сдержанность я поначалу объяснял скромностью, теперь же вижу, что она порождена гордостью. Снизойдите обратиться к ним первыми — и вам легко удастся завязать с ними знакомство, прибегните к лести — и вы обретете их дружбу и уважение. Они мужественно сносят голод, холод, усталость и любые житейские невзгоды; опасность лишь закаляет их дух, а в беде они не теряют бодрости. Одно лишь для них непереносимо — презренье. Его англичанин боится больше, чем смерти. Чтобы избежать презренья, он готов расстаться с жизнью, и умирает, когда ему кажется, что он утратил уважение света.

Гордость равно питает их национальные пороки и добродетели. Англичанин приучен любить короля как своего друга, но признавать лишь одного повелителя — закон, который он сам учреждает. Ему внушают презрение страны, где свобода одного покупается ценой всеобщего рабства, где сначала возносят тирана, а потом трепещут перед его властью, точно она дарована небесами. Повсюду у них только и разговоров, что о свободе, и тысячи людей готовы расстаться с жизнью ради этого слова, хотя, возможно, ни один даже не понимает его смысла. Однако последний мастеровой почитает за долг ревностно беречь свободу своей страны и нередко рассуждает о ней так высокопарно, как не пристало даже великому императору, ведущему свою родословную от Луны.

На днях, проходя мимо одной из городских тюрем, я невольно остановился, чтобы послушать разговор[28], который, как мне казалось, должен был немало меня позабавить. Беседу вели арестант-должник за решеткой, часовой и присевший передохнуть носильщик. Говорили они о возможной высадке французов[29], и каждый из собеседников, выказывал живую готовность защитить родину от грозной опасности.

— Что до меня, — воскликнул арестант, — то больше всего я тревожусь за нашу свободу! Что с ней станется, если победят французы? Друзья мои, ведь свобода — главное достояние англичанина, ради ее спасения не жалко и жизни. Нет, ее французу у нас не отнять! А уж если они победят, нечего ждать, что они сохранят нашу свободу, потому что сами они рабы!

— То-то и есть, что рабы, — подхватил носильщик, — все поголовно рабы! Им только тяжести таскать — больше ни на что не годятся. Да чтоб мне отравиться этим глотком (в руке он держал кружку), если я соглашусь на такое рабство. Я лучше в солдаты пойду!

Часовой, взяв стакан у носильщика, воскликнул с неподдельным жаром:

— Да что там свобода! Наша религия — вот что от таких перемен пострадает! Да, любезные, вере урон будет! Чтоб дьявол утащил меня в преисподнюю (столь торжественной была его клятва!), но уж коли французы сюда явятся, нашей вере придет конец!

Произнеся это, он не осушил кружку залпом, а поднес ее к губам и выпил неторопливо с истинным чувством.

Короче говоря, в Англии каждый мнит себя политиком; даже прекрасный пол часто мешает слова любви с речами о суровых опасностях, угрожающих нации, и нередко побеждает, прибегая к оружию более губительному, чем глаза.

Как и в Китае, всеобщее увлечение политикой находит здесь удовлетворение в ежедневных газетах[30]. Только у нас император пользуется газетой, дабы наставлять свой народ, здесь же народ норовит поучать в газетах правительство. Не думай, однако, будто сочинители этих листков и в самом деле что-то смыслят в политике или в государственном управлении. Сведениями своими они обязаны какому-нибудь оракулу в кофейне, который услышал их накануне вечером за игорным столом от вертопраха, почерпнувшего их у привратника одного вельможи, а тот выудил их у камердинера этого вельможи, камердинер же сочинил все от начала до конца, чтобы позабавиться.

[15] ...грубо намалеванные картины... — Подразумеваются вывески, которые висели не только над входом в трактиры и кофейни, но и на домах, заменяя до 1764 г. нумерацию. В э XXVIII «Зрителя» можно прочитать аналогичные строки: «Наши улицы переполнены голубыми кабанами, черными лебедями и красными львами, не говоря уже о летающих поросятах и свиньях в доспехах».

[16] Кси Ксо-фу, как и упоминающийся здесь же Фип Си-хи — имена, почерпнутые Голдсмитом из статьи Вольтера «Слава» в его «Философском словаре». См. статью, стр. 317.

[17] ...с русским караваном в Китай... — По свидетельству Ф. И. ван Страленберга — шведского офицера, прожившего много лет в России и опубликовавшего книгу «Историко-географическое описание северных и восточных областей Европы и Азии и в особенности России, Сибири и Великой Татарии» (Philipp fohann van Strahlenberg. «Das Nord- und Ostliche Theil von Europa und Asia, inso weit solches das gantze Russische Reich mil Siberien...». Stockholm, 1730, 340-341; английское издание — 1736 г.; о том, что Голдсмит его читал, видно из его примечания к XXXII письму), в начале XVIII в. большой караван ежегодно отправлялся из России в Китай. Обратно караван выступал уже зимой и возвращался лишь на третий гед. Возможно, поэтому герой Голдсмита пишет во II письме, что его путешествие из Китая в Лондон длилось 700 дней.

[18] ...президенту Академии церемоний... — Академии церемоний в Китае не было, но в XVII-XVIII вв. одна из шести палат или ведомств называлась Палатой церемоний и обрядов.

[19] ...лишь удлиняет цепь, которую я влачу. — Слова эти Голдсмит почти буквально повторил в обращенной к брату Генри поэме «Путешественник» (1764). 4

[20] ...видя дауров. .. — Дауры, или дахуры, — народность, обитавшая в XVII в. по реке Амуру.

[21] ...калмыцкие красавицы. — Названия перечисленных здесь народностей, равно как и сведения об их быте, занятиях, верованиях и одежде, Голдсмит мог почерпнуть из книги Страленберга и «Китайских писем» Д'Аржанса, однако приведенные в данном письме обычаи и детали — плод фантазии автора.

[22] ...выщипыватели бровей... — Китаянкам с детства бинтовали ступни ног, однако зубы в Китае не красили и украшений в нос не продевали.

[23] ... богатыре, вся сила которого в волосах. — Имеется в виду библейский герой Самсон.

[24] Наньфу — название вымышленное.

[25] Бао — название гор, по-видимому, вымышленное.

[26] Кдамси — возможно, искаженное имя знаменитого художника Го Си (XI в.).

[27] ...как располагаются эти мушки. — Мушки действительно были в те времена в моде, существовал даже язык мушек.

[28] ...чтобы послушать разговор... — Замысел последующей сцены Голдсмит заимствовал из стихотворения Джона Байрома (John Byrom, 1692-1763) «Носильщик Том» («Tom the Porter», 1746).

[29] ...говорили о возможной высадке французов... — Книга Голдсмита написана в разгар Семилетней войны (1756-1763), в которой Англия выступала в качестве союзницы Пруссии, тогда как ее соперница Франция воевала на стороне Австрии и Саксонии вместе с Россией. Боязнь французского вторжения, охватившая англичан еще накануне войны, приняла особенно панический характер в 1756-начале 1757 г. Опасались даже захвата Лондона. Французы в самом деле вели приготовления к высадке, они сосредоточили на побережье несколько десятков тысяч войск и строили специальные плоскодонные суда. Небезынтересно, что, рассказывая об этих событиях в своей «Истории Англии от ранних дней до смерти короля Георга II», Голдсмит пишет, что английский народ считал действия короля и правительства позорными, потому что 10 тысяч чужеземных солдат должны были защищать почти столько же миллионов англичан.

[30] ...в ежедневных газетах. — В XVII в. в Китае выходил «Дворцовый вестник» — печатная брошюрка на нескольких листах, в которой сообщалось о событиях придворной жизни, о назначениях на должность, а также публиковались эдикты императора.