Рузский был шокирован и не удержался от ироничного сожаления по поводу того, что «депутаты, присланные вчера, не были в достаточной степени освоены с ролью и вообще с тем, для чего приехали».
Родзянко бросился на защиту своих коллег:
«— Опять дело в том, что депутатов винить нельзя. Вспыхнул неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому еще подобного я не видел и которые (так в подлиннике — В. Н.), конечно, не солдаты, а просто взятые от сохи мужики, которые все свои мужицкие требования нашли полезным теперь заявить… И началось во многих частях избиение офицеров, к этому присоединились рабочие, и анархия дошла до своего апогея. В результате переговоров с депутатами от рабочих (?! — В. Н.) удалось прийти к ночи сегодня к некоторому соглашению, которое заключалось в том, чтобы было созвано через некоторое время Учред. собрание для того, чтобы народ мог высказать свой взгляд на форму правления, и только тогда Петроград вздохнул свободно, и ночь прошла сравнительно спокойно. Войска мало-помалу в течение ночи приводятся в порядок, но провозглашение императором вел. кн. Мих. Ал. подольет масла в огонь, и начнется беспощадное истребление всего, что можно истребить. Мы потеряем и упустим из рук всякую власть, и усмирять народное волнение будет некому; при предложенной форме возвращение династии не исключено, и желательно, чтобы примерно до окончания войны продолжал действовать Верховный Совет и ныне действующее с нами Временное правительство. Я вполне уверен, что при этих условиях возможно быстрое успокоение, и решительная победа будет обеспечена, так как, несомненно, произойдет подъем патриотического чувства». Смесь панического страха, фантазий и наивности.
Дальше разговор приобретает едва ли не анекдотическую форму (если бы все не было трагично):
«— Скажите, для верности, так ли Вас я понял? — уточнил обескураженный Рузский. — Значит, пока все остается по-старому, как бы Манифеста не было, а равно и о поручении кн. Львову сформировать министерство. Что касается назначения вел. кн. Н.Н. главнокомандующим… то об этом желал бы знать ваше мнение; об этих указах сообщено было вчера очень широко по просьбе депутатов, даже в Москву и, конечно, на Кавказ.
— Сегодня нами сформировано правительство с кн. Львовым во главе, — отвечал Родзянко. — Все остается в таком виде: Верховный Совет, ответственное министерство и действия законодательных палат до разрешения вопроса о конституции Учр. собранием. Против распространения указов о назначении Н.Н. верховным главнокомандующим не возражаем.
— Кто во главе Верховного Совета?
— Я ошибся: не Верховный Совет, а Временный комитет Гос. думы под моим председательством». Родзянко все еще полагал, что чем-то руководил.
Рузский решил, что продолжать переписку нет смысла:
«— Хорошо, до свидания». И добавил, что дальнейшие разговоры надо вести со Ставкой[2381]. Вильчковскому он поведает о своих ощущениях. «Все эти слова показались Рузскому просто нелепыми, как он это заметил налейте, перечитывая ее. «Если Бог захочет наказать, то, прежде всего, разум отнимет», — прибавил еще Рузский. Во время разговора он испытывал то же чувство и нашел, что люди, взявшиеся возглавить революцию, были даже не осведомлены о настроении населения. (Это видно из его пометки на ленте: «Когда Петроград был в моем ведении, я знал настроение народа»…) Отречение, которое должно было спасти порядок в России, оказалось недостаточным для людей, вообразивших себя способными управлять Россией, справиться с ими же вызванной революцией и вести победоносную войну. Безвластие теперь действительно наступило. Это была уже не анархия, что проявилось в уличной толпе, это была анархия в точном значении слова — власти вовсе не было»[2382]. До Рузского наконец-то дошел ужас от содеянного. Схожие чувства испытал в те минуты и Алексеев, следивший за разговором в Могилеве.
Часов в шесть утра Родзянко сообщил Алексееву:
«— События здесь далеко не улеглись, положение еще тревожно и неясно, настойчиво прошу Вас не пускать в обращение никакого Манифеста до получения от меня соображений, которые одни могут сразу прекратить революцию». По утверждению Родзянко, воцарение Михаила могло вызвать гражданскую войну, поскольку его кандидатура ни для кого не приемлема. Алексеев, который успел разослать манифест Николая командующим фронтов, был в ярости:
«— Сообщенное мне Вами далеко не радостно. Неизвестность и Учр. собрание — две опасные игрушки в применении к действующей армии… Петроградский гарнизон, вкусивший от плода измены, повторит его с легкостью и еще, и еще раз, для родины он теперь вреден, для армии бесполезен, для Вас и всего дела опасен. Вот наше войсковое мнение».
Родзянко успокаивал, будто новое решение вопроса о власти не исключало возвращения монархии и могло помочь успешному завершению войны.
«— Вполне разделяю ваши огорчения и опасения, — внушал он Алексееву, — но страна не виновата, что два с половиной года ее терзают, помимо войны, всевозможными неустройствами и постоянными оскорблениями народного самолюбия. Учредительное собрание ведь может состояться не ранее полугода, а до тех пор я вполне уверен, что по изложенным соображениям можно удержать спокойствие и довести войну до победного конца»[2383]. Алексеев возражал, но при этом обещал задержать оглашение Манифеста по войскам, не рискуя пойти наперекор мнению Родзянко и Львова, по крайней мере, не посоветовавшись с командующими фронтов.
В семь Алексеев делился с ними своими невеселыми мыслями: «Первое — в Государственной думе и ее Временном комитете нет единодушия; левые партии, усиленные Советом рабочих депутатов, приобрели сильное влияние. Второе — на председателя Думы и Временного комитета Родзянко левые партии и рабочие депутаты оказывают мощное давление, и в сообщениях Родзянко нет откровенности и искренности». Отсюда следовал вывод: «Первое — суть настоящего заключения сообщить председателю Думы и потребовать осуществления Манифеста во имя родины и действующей армии; второе — для установления единства во всех случаях и всякой обстановке созвать совещание главнокомандующих в Могилеве»[2384].
На сей раз мнения главкомов разделились. Они были согласны в негативной оценке последствий политических пертурбаций. «Создание Временного правительства, производство выборов в Учредительное собрание ввергнет страну на продолжительное время в анархию», — полагал Эверт. «Вопрос об Учредительном собрании, — писал Николай Николаевич, — считаю для блага России и победоносного конца войны совершенно неприемлемым». Однако в вопросе о том, что делать, единства не было. Николай Николаевич был категорически против воцарения Михаила, считая, что это «неминуемо вызовет резню». Брусилов и Рузский о новом императоре вообще промолчали, но сочли несвоевременным совещание командующих армиями, которым, по их мнению, необходимо было быть на местах «до установления спокойствия».
Не имея возможности опереться на коллективное мнение фронтов, Алексеев решился действовать самостоятельно, призвав Львова как можно скорее объявить о вступлении на престол Михаила Александровича, привести к присяге войска и оповестить о манифесте Николая глав союзных государств. Однако Петроград не отвечал, выводя Алексеева из себя. «Дальнейшее молчание грозит опасными последствиями, — телеграфировал он Брусилову. — При неполучении каких-либо приказаний возьму на себя отдачу приказания, которое к вечеру будет получено всеми фронтами, с общим объяснением дел. Самое трудное — установить какое-либо согласие с виляющим современным правительством, в составе которого крайние элементы берут верх»[2385]. Впрочем, так ничего Алексеев не сделает.
А Михаил Александрович так и не узнает, что в момент переговоров с думцами на его стороне было командование армии, а тысячи солдат и офицеров фронтовых частей присягали ему на верность. В Пскове после отъезда Николая в городском соборе был отслужен молебен в честь нового царя. В шесть утра тогда еще ни о чем не подозревавший генерал Эверт телеграфировал Родзянко (послание не дошло до адресата, в Могилеве ее задержали): «Объявив войскам армий вверенного мне Западного фронта Манифест Государя императора Николая II и вознеся вместе с ним молитвы Всевышнему о здравии Государя императора Михаила Александровича, о благоденствии Родины и даровании победы, приветствую вместе с вверенными мне войсками в вашем лице Государственную думу, новое правительство и новый государственный строй»[2386]. В 4-й Кавалерийской дивизии генерал Краснов объявил о восшествии на престол императора Михаила и в течение еще двух дней награждал солдат Георгиевскими крестами его именем…
Около 8 часов утра поезд привез Гучкова и Шульгина на Варшавский вокзал Петрограда. Никто из официальных лиц их не встречал. Оригинал Манифеста об отречении лежал во внутреннем кармане пальто Шульгина. Гучкова толпа подхватила и унесла на митинг в железнодорожные мастерские. Шульгина тоже схватили за руки и потянули — объявить о результатах поездки «войскам и народу». «Какие-то люди суетились вокруг меня, — вспоминал Шульгин, — торопили и говорили, что войска уже ждут — выстроены в вестибюле вокзала… Здесь действительно стоял полк, или большой батальон, выстроившись на три стороны — «покоем». Четвертую сторону составляла толпа… Стало так тихо, как, кажется, никогда еще… Я читал им «отречение»… Я поднял глаза от бумаги. И увидел, как дрогнули штыки, как будто ветер дохнул по колосьям… Прямо против меня молодой солдат плакал. Слезы двумя струйками бежали по румяным щекам…
— Вы слышали слова Государя? Последние слова императора Николая II? Он подал нам пример… нам всем — русским… как нужно… уметь забывать… себя для России… Государю Императору… Михаилу… Второму… провозглашаю — «ура!»
И оно взмыло — горячее, искреннее, растроганное… И под эти крики я пошел прямо перед собой, прошел через строй, который распался, и через толпу, которая расступилась, пошел, не зная куда… И показалось мне на одно короткое мгновение, что монархия спасена».
В шумящей толпе Шульгин не сразу услышал, как служащий вокзала несколько раз говорил ему, что его по телефону разыскивает Милюков. Шульгин пробился к аппарату и услышал хриплый и надорванный голос:
«— Не объявляйте манифеста… Произошли серьезные изменения…
— Но как же?.. Я уже объявил…
— Кому?
— Да всем, кто здесь есть… какому-то полку, народу… Я провозгласил Императором Михаила…
— Этого не надо было делать… Настроение сильно ухудшилось с того времени, как вы уехали… Нам передали текст… этот текст совершенно не удовлетворяет… совершенно… необходимо упоминание об Учредительном собрании… Не делайте никаких дальнейших шагов, могут быть большие несчастия…
— Единственное, что я могу сделать — это отыскать Гучкова и предупредить его… Он тоже где-то, очевидно, объявляет…
— Да, да… Найдите его и немедленно приезжайте оба на Миллионную, 12. В квартиру князя Путятина…
[2381] Красный архив. № 3 (22). 1927. С. 27–28.
[2382] Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Документы. Л., 1927. С. 165.
[2383] Красный архив. № 3 (22). 1927. С. 25–26, 27.
[2384] Отречение Николая II. С. 245.
[2385] Красный архив. № 3 (22). 1927. С. 33.
[2386] Там же. С. 31.