В тот момент в нем говорили глубочайшая обида и страх. Николай II лучше всех в стране понимал последствия своего отречения, но сохранял смутную надежду отречением спасти династию, семью, себя, Россию. Он не пытался положиться на силу, которая была парализована Ставкой. Да и могли он дотянуться до силы в тот момент, когда он был в западне, а его приказы генералами даже не передавались. В результате спасти не удалось никого и ничего из перечисленного.
Возможности остановить мятеж силой сохранялась до момента отречения, этому не помешали бы никакие «революционные силы» Петрограда. Опытнейший генерал спецслужб Васильев до конца дней оставался при мнении, «что кризис никогда бы не принял ту форму, в которой он разразился, если бы генерал-адъютант Рузский и Алексеев исполнили свой долг. Однако, вместо того чтобы железной рукой подавить революционные выступления в армии, что можно было сделать очень легко, эти два командующих под влиянием Думы не только не сделали ничего подобного, но, забыв свой долг, покинули Императора прямо перед концом в этой тяжелой ситуации. Показательно, что после победы революции рассказывали, что царь заявил, что готов простить всех своих врагов, но в глубине сердца не испытывает чувства прощения по отношению к генералу Рузскому»[2361].
О возможности справиться с революцией силой говорил чуть позднее и сам Рузский, к тому времени переложивший всю ответственность на Алексеева и уверявший собеседников, что сам был сторонником подавления бунта. «Силы сторон были неравные, — рассказывал Рузский. — С одной — была многомиллионная армия, предводимая осыпанными милостями Государя генералами, а с другой — кучка ловких, убежденных и энергичных революционных агитаторов, опиравшихся на небоеспособные гарнизоны столицы. Ширмой этой кучке служил Прогрессивный блок Государственной думы. Победила, несомненно, слабейшая сторона. Поддержи генерал Алексеев одним словом мнение генерала Рузского, вызови он Родзянку утром 2 марта к аппарату, и в два-три дня революция была бы окончена. Он предпочел оказать давление на Государя и увлек других главнокомандующих»[2362].
Чтобы осознать всю губительность своего удавшегося замысла по принуждению Николая II к отречению, Гучкову, Алексееву, Рузскому и их сподвижникам понадобились не годы и не месяцы. Часы.
Глава 16
ОТРЕЧЕНИЕ МИХАИЛА II
3 (17) марта, пятница
Ночь перемен
Когда поезд уносил отрекшегося императора в Могилев, в Петрограде еще не подозревали о результатах миссии Гучкова и Шульгина в Пскове. «Поздняя ночь на 3 марта 1917 года, — вспоминал Керенский. — В одном из небольших кабинетов здания Государственной думы собрались члены только что образовавшегося Временного правительства и члены Временного комитета Государственной думы… Идет час за часом в напряженном ожидании. Петербург горит. Псков молчит. Делегаты не возвращаются, никаких сведений от них нет»[2363].
Шифрованная телеграмма от Гучкова и Шульгина пришла в 2 часа 17 минут. Шифр в правительстве, естественно, никто не знал. «Родзянко засыпает на стуле, перетаскиваю его на диван, покрываю какой-то шинелью и обещаю разбудить, когда телеграмма будет разобрана, — свидетельствовал присутствовавший при сем генерал Петр Половцов, входивший тогда в Военную комиссию (мастер ложи «Северное сияние»), — Через полчаса текст готов… Бужу Родзянко. Он, прочтя телеграмму, заявляет: «Это неприемлемо»[2364]… Практически все участники событий подтверждали, что известие об отречении в пользу Михаила достигло Таврического дворца примерно в 3 часа ночи и что первой реакцией думских руководителей стало резкое недовольство.
Керенский в других мемуарах зафиксировал: «После объявления этой новости наступила мгновенная тишина, а затем Родзянко заявил, что вступление на престол великого князя Михаила невозможно. Никто из членов Временного комитета не возразил. Мнение собравшихся, казалось, было единодушным. Вначале Родзянко, а затем и многие другие изложили свои соображение касательно того, почему великий князь не может быть царем. Они утверждали, в частности, что он никогда не проявлял интереса к государственным делам, что он состоит в морганатическом браке с женщиной, известной своими политическими интригами, что в критический момент истории, когда он мог спасти положение, он проявил полное отсутствие воли и самостоятельности, и так далее. Слушая эти малосущественные аргументы, я понял, что не в аргументах как таковых дело. А в том, что выступавшие интуитивно почувствовали, что на этой стадии революции неприемлем любой царь.
Неожиданно попросил слова молчавший до этого Милюков. С присущим ему упорством он принялся отстаивать свое мнение, согласно которому обсуждение должно свестись не к тому, кому суждено быть новым царем, а к тому, что царь на Руси необходим»[2365].
Почему же монархические чувства так стремительно покинули думских лидеров, всего несколько часов назад добивавшихся «всего лишь» смены фигуры на троне? Родзянко объяснял перемену настроения нелегитимностью воцарения Михаила: «При несомненно возрастающем революционном настроении масс и их руководителей, мы, на первых же порах, получили бы обоснованный юридический спор о том, возможно ли признать воцарение Михаила Александровича законным. В результате получилась бы сугубая вспышка со стороны тех лиц, которые стремились опрокинуть окончательно монархию и сразу установить в России республиканский строй»[2366]. Подобные правовые доводы придут Родзянко на ум явно позднее, в 1919 году, когда он, находясь в Белой армии, вынужден будет в мемуарах оправдываться за свою роль в свержении монархии. Никто другой не подтверждает, что той ночью кто-либо поднимал юридические вопросы. Милюков прямо утверждает, что «мы не сообразили тогда, что самый акт царя был незаконен»[2367].
Однако бесспорно также, что переход престола не к Алексею, а к Михаилу, даже если оставить в стороне право, значительно осложнял позиции сторонников монархии. По утверждению Милюкова, «те, кто уже согласился на Алексея, вовсе не обязаны были соглашаться на Михаила»[2368]. И в другой книге: «…Замена сына братом была, несомненно, тяжелым ударом, нанесенным самим царем судьбе династии — в тот самый момент, когда продолжение династии вообще стояло под вопросом. К идее о наследовании малолетнего Алексея публика более или менее привыкла: эту идею связывали… с возможностью эволюции парламентаризма при слабом Михаиле. Теперь весь вопрос открывался вновь, и все внимание сосредоточивалось на том, как отнесется великий князь к своему назначению»[2369]. Вопрос в тот момент был не правовым, он был политическим.
Милюков, на мой взгляд, правильно уловил настроение: при малолетнем Алексее Временное правительство намеревалось полноправно властвовать, отодвинув регента на задний план. Царь Михаил — при всех его слабостях — мог стать «взрослым», полноценным монархом, самостоятельным центром силы с перспективой дальнейшего увеличения своего влияния. А в фигуре энергичной графини Брасовой уже виделся образ новой Александры Федоровны. Делиться с Михаилом реальной властью никто не стремился.
Тем более в новом руководстве нашлось мало желающих рисковать, защищая право великого князя на престол, против чего категорически были левые. «По крайней мере, член Государственной думы Керенский… без всяких обиняков заявил, что если воцарение Михаила Александровича состоится, то рабочие города Петрограда и вся революционная демократия этого не допустит»[2370], — подтверждал Родзянко. Не следует сбрасывать со счетов и идеологический фактор. В большинстве своем члены ВКГД и Временного правительства были республиканцами по убеждению. Это, как нам известно, было и одним из краеугольных камней отечественного масонства.
Не случайно Милюков остался одним из последних защитников монархии в правительственных сферах. «Внешне спокойно, почти не повышая голоса, с холодной и сдержанной страстью, П. Н. Милюков упорно хотел переломить решение своих вчерашних единомышленников. Его доводы не действовали. Он возобновлял атаки. Не участвуя в этом неравном поединке политика-историка с безжалостной логикой истории, я увидел всю глубину веры П. Н. Милюкова в свою правду и всю напряженность его воли»[2371], — отдал должное своему оппоненту Ке-ренский.
Спор о природе власти мог бы продолжаться еще долго. Но тут в комнату заседаний принесли телеграмму от генерала Алексеева. Она пришла в Петроград в 4 часа 15 минут утра и была адресована Львову и Родзянко: «Ввиду состоявшегося подписания Его Величеством акта об отречении от престола с передачей такового вел. князю Михаилу Александровичу, необходимо скорейшее объявление войскам Манифеста вновь вступившего на престол Государя для привода войск к присяге. Прошу Ваше Превосходительство содействовать скорейшему сообщению мне текста означенного манифеста (ст. 54 осн. законов)»[2372]. Текст Манифеста Николая II об отречении уже был передан из Ставки по фронтам, и повсеместно начались приготовления к присяге. Перед Временным правительством замаячила перспектива воцарения Михаила явочным порядком, как следствие присяги ему всей армии. Или принятия великим князем воли его старшего брата. Новые руководители сделали все, чтобы не допустить подобного развития событий. Чтобы о Манифесте Николая, насколько это было возможно, не узнал никто, включая и наследника престола.
«Временное правительство позаботилось о глухоте западни: если бы в ночь на 3 марта не задержали первого Манифеста и уже вся страна и армия знали бы, что Михаил император, — потекло бы что-то с проводов, донесся бы голос каких-то молчаливых генералов, Михаила уже везде бы возгласили, в иных местах и ждали б, — и он иначе мог бы разговаривать на Миллионной, — справедливо замечал Солженицын. — …Прибудь Михаил в Могилев — конечно, Алексеев бы подчинился ему»[2373]. Схожую мысль высказывают английские биографы великого князя Розмари и Дональд Кроуфорд. По их мнению, члены новоявленного правительства «могли бы попасть в весьма неловкое положение, если б в начале четвертого утра их к себе вызвал новый император. Еще большая неловкость могла бы случиться, если б Михаил решил немедленно отправиться в военное министерство, чтобы в своем новом качестве связаться по прямому проводу со Ставкой и со штабом Северного фронта в Пскове. Иначе говоря, с точки зрения Временного правительства, было лучше всего, чтобы Михаил ничего не знал до тех пор, пока сами министры не почувствуют себя готовыми ему об этом сообщить»[2374].
Новые власти действовали стремительно. Необходимо было немедленно остановить присягу Михаилу. А самого его привязать к квартире на Миллионной, как можно дольше оставляя в неведении.
Львов и Родзянко направляются в Главный штаб. Сопровождавший их Половцов запишет: «Затем шествуем на прямой провод. Пять часов утра. Родзянко требует Ставку и Северный фронт»[2375].
А Керенский взял в руки Петроградский телефонный справочник, нашел имя князя Путятина и, сняв трубку телефона, произнес: «1—58–48». В то утро в квартире на Миллионной, 12 было особенно много народу. В кабинете спали офицеры охраны, Михаил располагался на диване в другой комнате, по соседству на диванах же — его управляющий делами Матвеев и секретарь Джонсон. Керенский звонил, по его словам, «пока еще не зная, насколько сам Михаил Александрович осведомлен о происходящем. В любом случае следовало предупредить его планы, каковы бы они ни были, пока мы сами не найдем решения… Разузнали номер телефона, и совсем ранним утром я попросил меня соединить. Ответили сразу. Как я и предполагал, окружение великого князя, следившее за развитием событий, всю ночь не ложилось в постель.
— Кто у аппарата? — спросил я.
Это был адъютант Его Императорского Величества.
Представившись, я попросил адъютанта предупредить великого князя, что Временное правительство предполагает через несколько часов прибыть для переговоров с ним и просит до этого не принимать никакого решения. Адъютант обещал немедленно передать»[2376].
Керенский, как это часто с ним случается, не говорит главного и путает факты и лица. Главное заключалось в том, что он ничего не сказал Михаилу о происшедшем ночью, и тот еще какое-то время оставался в неведении, что стал царем. Ночью в доме № 12 на Миллионной спали, звонок Керенского разбудил великого князя. И визит членов Временного правительства министр юстиции обещал не через несколько часов, а через час, что привязывало Михаила Александровича к квартире. Во всем этом однозначно можно убедиться из подробных записей Матвеева и дневника самого великого князя.
«Утром 3 марта (пятница) в 5 час. 55 мин. утра я услыхал телефонный звонок и затем увидал стоящих у телефона: сперва Н. Н. Джонсона, а затем вел. кн. Михаила Александровича; оказалось, что звонил министр юстиции Керенский и спрашивал разрешение приехать составу Временного правительства и думскому комитету, — зафиксировал Матвеев. — Вел. кн. изъявил согласие и стал приготовляться к приему. Михаил Александрович предполагал, в соответствии с письмом председателя Государственной думы, что состав Временного правительства и думский комитет едут доложить ему о регентстве, а потом и обдумывал соответствующий ответ, выражающий согласие»[2377]. А Михаил в тот решающий для него, династии и России день оставил исключительно короткую запись: «В 6 ч. утра мы были разбужены телефонным звонком. Новый мин. юстиции Керенский мне передал, что Совет министров в полном составе приедет ко мне через час. На самом деле, они приехали только в 9 1/2 ч.»[2378].
В зале заседаний думского руководства наступило затишье. Именно к этому моменту — после отбытия Родзянко и Львова — Милюков относит запомнившийся ему эпизод. «Мы сидели втроем в уголке комнаты: я, Керенский и Некрасов. Некрасов протянул мне смятую бумажку с несколькими строками карандашом, на которой я прочел предложение о введении республики. Керенский судорожно ухватился за кисть моей руки и напряженно ждал моего ответа. Я раздраженно отбросил бумажку с какой-то резкой фразой по адресу Некрасова. Керенский грубо оттолкнул мою руку… Начался нервный обмен мыслей. Я сказал им, что буду утром защищать вступление великого князя на престол. Они заявили, что будут настаивать на отказе. Выяснив, что никто из нас не будет молчать, мы согласились, что будет высказано при свидании только два мнения: Керенского и мое — и затем мы предоставим выбор великому князю»[2379].
Длительная задержка с поездкой к Михаилу была вызвана лишь одним обстоятельством. Как свидетельствовал Караулов, «Родзянко и князь Львов задержались на прямом проводе в разговорах с Алексеевым»[2380]. Им потребовалось куда больше времени, чем они ожидали, чтобы объясниться с возмущенной военной верхушкой.
Хронология утренней переписки думцев с военными слегка запутанна. Судя по публикации в «Красном архиве», сперва — в 6.46 — состоялся обмен телеграммами с Алексеевым, а затем — в 8.45 — с Рузским. В эмигрантских источниках, в воспоминаниях самого Рузского, а также генерала Лукомского Родзянко и Львов общались с командующим Северного фронта раньше — с 5 до 6 утра. Кстати, и в предыдущие дни Родзянко связывался, в первую очередь, с Рузским, который в любом случае сразу же передавал содержание разговора в Ставку. Да и логика переписки говорит о том, что первым адресатом был Рузский.
Итак, в районе пяти утра из аппарата Хьюза в штабе генерала Рузского в Пскове поползла лента:
«— Здравствуйте, Ваше Высокопревосходительство, чрезвычайно важно, чтобы Манифест об отречении и передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был опубликован до тех пор, пока я не сообщу Вам об этом. Дело в том, что с великим трудом удалось удержать в более или менее приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя, и весьма возможна гражданская война. С регентством великого князя и воцарением наследника-цесаревича помирились бы, может быть, но воцарение его как императора абсолютно неприемлемо».
[2361] Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 470–471.
[2362] Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове. С. 163.
[2363] Керенский А. Потерянная Россия. М., 2007. С. 490–491.
[2364] Половцов П. А. Дни затмения. М., 1999. С. 34–35.
[2365] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 149–150.
[2366] Родзянко М. В. Государственная дума и Февральская 1917 года революция. Ростов-на-Дону, 1919. С. 45.
[2367] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 270.
[2368] Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 50.
[2369] Милюков П. Н. Воспоминания. Т 2. С. 270–271.
[2370] Родзянко М. В. Государственная дума и Февральская 1917 года революция. С. 45.
[2371] Керенский А. Потерянная Россия. С. 491.
[2372] Красный архив. № 5. 1924 С. 223.
[2373] Солженицын А. Размышления над Февральской революцией. М., 2007. С. 60–61.
[2374] Кроуфорд Р. и Д. Михаил и Наталья. Жизнь и любовь последнего русского императора. М., 2008. С. 438.
[2375] Половцов П. А. Дни затмения. С. 35.
[2376] Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 69.
[2377] Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 300–301.
[2378] Цит. по: Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. М., 2008. С. 386.
[2379] Милюков П. Н. Воспоминания. Т 2. С. 271.
[2380] Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 265.