Набоков, сидя за крошечной партой, своим каллиграфическим почерком переписал текст проекта и через Матвеева передал его Михаилу Александровичу. «Через некоторый промежуток времени великий князь пришел к нам, чтобы сделать свои замечания и возражения, — писал Нольде. — Он не хотел, чтобы акт говорил о нем как о вступившем на престол монархе, и просил, чтобы мы вставили фразу о том, что он призывает благословение Божие и просит — в нашем проекте было написано «повелеваем» — русских граждан повиноваться власти Временного правительства. Поправки были внесены, акт еще раз переписан Набоковым и одобрен — кажется, с новыми мелкими поправками — великим князем»[2433]. Новые поправки заключались в том, что все местоимения «мы» он из демократических соображений заменил на «я».
Было около шести вечера. На Миллионную подъехал Родзянко. Великий князь сел за маленькую парту в детской и подписал манифест. Поднявшись, Михаил Александрович, по Нольде, «обнял князя Львова, пожелав ему всякого счастья. Великий князь держал себя с безукоризненным тактом и благородством, и все были овеяны сознанием огромной важности происходившего. Керенский встал и сказал, обращаясь к великому князю: «Верьте, Ваше Императорское Высочество, что мы донесем драгоценный сосуд Вашей власти до Учредительного собрания, не расплескав из него ни одной капли»[2434]. Набокову тоже запомнилось величие момента, но, в его памяти, Михаил обнимался с другим: «Он держался несколько смущенно — как-то сконфуженно. Я не сомневаюсь, что ему было очень тяжело, но самообладание он сохранял полное, и я, признаться, не думал, чтоб он вполне отдавал себе отчет в важности и значении совершаемого акта. Перед тем, как разойтись, он и М. В. Родзянко обнялись и поцеловались, причем Родзянко назвал его благороднейшим человеком»[2435].
Проводив министров, Михаил Александрович набросал несколько строк своей супруге: «Дорогая Наташа, только два слова. Благодарю за письмо. Надеюсь выехать сегодня ночью или завтра утром. Страшно занят и крайне утомлен. Много интересного расскажу. Нежно тебя целую. Весь твой Миша.
Ольга П, Алеша и Дж. (Путятина, Матвеев и Джонсон — В. Н.) шлют тебе сердечный привет и очень много о тебе думают. Немного задержи мужа М. (Марии — великого князя Георгия Михайловича — В. Н.) до моего возвращения, — шлю ему привет. Обнимаю тебя и крещу много раз»[2436]. На следующее — субботнее — утро, как утверждал Матвеев, Михаил Александрович преспокойно уехал к жене в Гатчину в сопровождении Джонсона и встретившегося в пути генерала Юзефовича. То, чем его пугали во время утренних переговоров — невозможность невредимым покинуть столицу — оказалось очередным блефом.
Улица Миллионная много десятилетий будет носить имя Степана Халтурина, убийцы Царя-Освободителя Александра II.
Полнота безвластия
Оригинал акта об отказе Михаила от престола князь Львов лично доставил в Таврический дворец. Документ гласил: «Тяжелое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.
Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.
Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа»[2437].
Удивительный документ! Привожу его и обстоятельства его возникновения столь подробно не в последнюю очередь потому, что этот манифест являлся единственным правовым основанием власти Временного правительства, что подтверждали и его авторы. «Акт 3 марта, в сущности говоря, был единственной конституцией периода существования Временного правительства»[2438], — уверял Нольде. Набоков отмечал, что «акт об отказе от престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного правительства и, вместе с тем, разрешившим вопрос о формах его функционирования»[2439].
Вместе с тем, акт не был правовым документом. Он вообще не имел ничего общего с правом. Как справедливо подметили английские биографы Михаила Александровича, «Нольде с Набоковым создали документ, который — если бы когда-нибудь до этого дошло дело — выдержал бы рассмотрение конституционным судом ровно столько времени, сколько судьям потребовалось бы, чтобы с ним ознакомиться…»[2440]. Во-первых, Михаил не брал власть, а значит — не мог ею распорядиться, а уж тем более наделить кого-то всей полнотой власти. Во-вторых, отказываться от власти он мог за себя, но никак не за других Романовых, среди которых первым по праву наследования стоял великий князь Кирилл Владимирович. То есть именно неправовой акт Михаила, не вступившего на царствование, отменил в России монархию. Впрочем, в-третьих, он не столько ее отменял, сколько подвешивал корону, оставляя ее как бы временно вакантной до созыва Учредительного собрания. Не правовой характер документа был очевиден его творцам. Набоков прямо признавал, что «мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении»[2441].
Ссылки на акт Михаила Александровича как на источник легитимности правительства еще встречались в первые дни революции. Так, Милюков убеждал Мориса Палеолога, что власть он и его коллеги «получили, наследовали от великого князя Михаила, который передал ее нам своим актом об отречении»[2442]. Но позднее и Милюков признавал, что таким источником акт не являлся: «Уходившая в историю власть пробовала дать этому правительству санкцию преемственности, но в глазах революции этот титул был настолько спорен и так слабо сформулирован самим Михаилом Александровичем, что на него никогда впоследствии не ссылались»[2443]. У Временного правительства не было никакой легитимности, кроме революционной.
Но как документ политический акт Михаила был замечателен. Каждый мог прочесть в нем то, что хотел. Это многих примирило с действительностью и позволило избежать немедленного правительственного кризиса.
Набоков последовал за министрами в Таврический дворец, чтобы убедить Милюкова вернуться в правительство: «Не говоря уже о впечатлении разлада с первых же шагов, о последствиях для партии, которая была бы сразу сбита с толку, о тяжелом положении остающихся министров-кадетов, с уходом Милюкова Временное правительство теряло свою крупнейшую умственную силу и единственного человека, который мог вести внешнюю политику и которого знала Европа… Придя в Таврический дворец, я тотчас нашел Милюкова. С ним в этот день на ту же тему уже говорил Винавер, также убеждавший его изменить свое решение. Я прочитал ему текст отказа Михаила. Его этот текст удовлетворил и, кажется, послужил окончательным толчком, побудившим его остаться в составе Временного правительства»[2444]. Воспрянувший духом Милюков тут же предложил Набокову занять пост финляндского генерал-губернатора, но тот не захотел уезжать из столицы и тем же вечером стал Управляющим делами Временного правительства.
Милюков излагал цепь событий по-другому: с Миллионной он поехал домой, где уснул, сломленный бессонными ночами и крахом надежд. «Через пять часов, вечером, меня разбудили. Передо мной была делегация от центрального комитета партии: Винавер, Набоков, Шингарев. Все они убеждали меня, что в такую минуту я просто не имею права уходить… Я уже и сам чувствовал, что отказ невозможен — и поехал на вечернее заседание министров»[2445].
Милюков, в свою очередь, уговорил остаться Гучкова, чье место уже готов был занять полковник Энгельгард. «Милюков мало надеялся на благоприятный исход событий, но он все же был большим оптимистом, — объяснял Гучков много лет спустя. — Объясняется это разницей впечатлений, которые мы получали от наших ведомств. Ему в министерстве иностранных дел приходилось иметь дело с полными радужных надежд дипломатами, а мне — с бунтующими солдатами»[2446]. Как бы то ни было, вечером Гучков вновь был в правительстве, причем с портфелем не только военного, но и морского министра.
Вечером 3 марта Временное правительство смогло собраться на свое первое формальное заседание в полном составе. Продолжалось оно около шести часов и было посвящено одному вопросу: в каком виде публиковать акты об отречении. Рассказывает призванный на заседание в качестве хранителя оригинала акта Николая II замминистра транспорта Ломоносов:
«— Как назвать эти документы?
— По существу — это суть Манифесты двух императоров, — заявил Милюков.
— Но Николай, — возразил Набоков, — придал своему отречению иную форму — форму телеграммы на имя начальника штаба. Мы не можем менять эту форму…
— Пожалуй. Но решающее значение имеет отречение Михаила Александровича. Оно написано вашей рукой, Владимир Дмитриевич, и мы можем вставить его в любую рамку Пишите: «Мы, милостью Божьей, Михаил II…»
— Позвольте, позвольте… да ведь он не царствовал.
Начался горячий спор.
— С момента отречения Николая Михаил являлся действительно законным императором… — доктринально поучал Набоков. — Он почти сутки был императором… Он только отказался восприять верховную власть.
— Раз не было власти, не было царствования.
— Жестоко ошибаетесь. А малолетние и слабоумные монархи?»[2447]
И так далее. Милюков и Набоков изо всех сил доказывали, что отречение Михаила имело юридический смысл, только если признать, что он был императором. Похоже, лишь их волновал вопрос о придании законности власти Временного правительства. «Спор ушел в дебри государственного права, — поведал о том заседании Бубликов. — Наконец, около 2 часов ночи соглашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги название актов: 1) Акт об отречении Государя-императора Николая II от престола Государства Российского в пользу великого князя Михаила Александровича; 2) Акт об отказе великого князя Михаила Александровича от воспринятия верховной власти и признании им всей полноты власти за Временным правительством, возникшим по почину Государственной думы. Над этими строками можно поставить заглавие: «Результат первых шести часов работы первого Временного правительства»[2448]. Лишь в четвертом часу утра 4 марта акты были переданы в типографию.
А пока министры предавались юридическим спорам, пространство их власти неуклонно сжималось. Причем не только политически, но и физически.
3 марта Петроградский совет рабочих депутатов, численность которого достигла 1300 человек, решил, что 13-й комнаты в левом крыле Таврического дворца ему мало, и перебрался в Белый зал, где на протяжении предыдущих 13 лет работала Дума. Благо та свои заседания прекратила. Над председательским креслом весела позолоченная пустая рама. Чхеидзе под бурные аплодисменты открыл собрание в переполненном зале: «Это место, где заседала последняя третьеиюньская Государственная дума, пусть же она посмотрит теперь, пусть заглянет сюда и увидит, кто сейчас здесь заседает… Да здравствуют все наши товарищи, которые когда-то сидели здесь, а до сегодняшнего дня томились на каторге»[2449].
Совет стал обрастать собственными комиссиями, которые брали на себя функции, параллельные правительственным. В тот день возникли комиссии продовольственная, агитационная, железнодорожная, почтово-телеграфная, финансовая, литературная, автомобильная, информационная, по заведыванию издательско-типографским делом. Через день — иногородняя и законодательных предположений. Многие из этих комиссий создавались как общероссийские органы и в дальнейшем явятся инструментами советского контроля над министерствами.
[2433] Нольде Б. Э. Далекое и близкое. С. 144.
[2434] Там же. С. 145.
[2435] Набоков В. Д. Временное правительство. С. 20–21.
[2436] Цит. по: Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 398.
[2437] ГА РФ. Ф. 668. On. 1. Д. 131. Л. 1.
[2438] Нольде Б. Э. Далекое и близкое. С. 145.
[2439] Набоков В. Д. Временное правительство. С. 21.
[2440] Кроуфорд Р. и Д. Михаил и Наталья. С. 457.
[2441] Набоков В. Д. Временное правительство. С. 21.
[2442] Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 369.
[2443] Милюков П. Россия на переломе. Т. 1. Париж, 1927. С. 47.
[2444] Набоков В. Д. Временное правительство. С. 22.
[2445] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 273.
[2446] Последние новости. 20 сентября 1936.
[2447] Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 263–264.
[2448] Бубликов А. Русская революция. С. 70.
[2449] Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 5 марта.