«— Мы приехали с членом Государственной думы Шульгиным, чтобы доложить о том, что произошло за эти дни в Петрограде и, вместе с тем, посоветоваться о тех мерах, которые могли бы спасти положение. Положение в высшей степени угрожающее: сначала рабочие, потом войска примкнули к движению, беспорядки перекинулись на пригороды, Москва не спокойна. Это не есть результат какого-нибудь заговора или заранее обдуманного переворота (здесь Гучков явно скромничал — В. Н.), а это движение вырвалось из самой почвы и сразу получило анархический отпечаток, власти стушевались. Я отправился к замещавшему генерала Хабалова генералу Занкевичу и спрашивал его, есть ли у него какая-нибудь надежная часть или хотя бы отдельные нижние чины, на которых можно было бы рассчитывать. Он мне ответил, что таких нет, и все прибывшие части тотчас переходят на сторону восставших. Так как было страшно, что мятеж примет анархический характер, мы образовали так называемый Временный комитет Государственной думы и начали принимать меры, пытаясь вернуть офицеров к командованию нижними чинами; я сам лично объехал многие части и убеждал нижних чинов сохранять спокойствие. Кроме нас заседает еще комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что если Петроград попадет в руки анархии, нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает нас уже захлестывать. Их лозунги: провозглашение социальной республики. Это движение захватывает низы и даже солдат, которым обещают дать землю.
Вторая опасность, что движение перекинется на фронт, где лозунг: смести начальство и выбрать себе угодных. Там такой же горючий материал, и пожар может перекинуться по всему фронту, так как нет ни одной воинской части, которая, попав в атмосферу движения, тотчас не заражалась бы. Вчера к нам в Думу явились представители: сводного пехотного полка, железнодорожного полка, конвоя Вашего Величества, дворцовой полиции и заявили, что примыкают к движению. Им сказано, что они должны продолжать охрану тех лиц, которые им были поручены; но опасность все-таки существует, так как толпа теперь вооружена»[2334].
На этом месте Гучков мог бы и кончить, царь переменился в лице, узнав об измене великого князя Кирилла Владимировича, которому доверял самое ценное — свою семью. «Особенно сильное впечатление на Николая II произвела весть о переходе его личного конвоя на сторону восставших войск, — расскажет Рузский журналисту. — Этот факт его настолько поразил, что он дальнейший доклад Гучкова слушал уже невнимательно»[2335]. Гучков, тем временем, продолжал, не уловив перемены выражения лица царя, поскольку избегал смотреть на него:
«— В народе глубокое сознание, что положение создалось ошибками власти и именно верховной власти, а потому нужен какой-нибудь акт, который подействовал бы на сознание народное. Единственный путь это передать бремя верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию. Если вы, Ваше Величество, объявите, что передаете свою власть вашему маленькому сыну, если вы передадите регентство великому князю Михаилу Александровичу или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, потому, что события идут так быстро, что в настоящее время Родзянко, меня и умеренных членов Думы крайние элементы считают предателями; они, конечно, против этой комбинации, так как видят в этом возможность спасти наш исконный принцип. Вот, Ваше Величество, только при этих условиях можно сделать попытку водворить порядок. Вот что нам, мне и Шульгину, было поручено Вам передать. Прежде, чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, но решиться, все-таки не позже завтрашнего дня, потому, что завтра мы не будем в состоянии дать совет и если Вы его у нас спросите, то можно будет опасаться агрессивных действий»[2336].
Повисла долгая пауза. Наконец Николай заговорил. «После взволнованных слов А.И. голос его звучал спокойно, просто и точно, — зафиксировал Шульгин. — Только акцент был немного чужой — гвардейский»[2337].
«— Ранее вашего приезда после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения Родины я был готов на отречение от престола в пользу своего сына. Но теперь, еще раз обдумав свое положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности, мне следует отречься и за себя, и за него, так как разлучиться с ним не могу»[2338].
Депутаты были шокированы, они никак не ожидали подобного разворота событий. «К этому мы не были готовы, — свидетельствовал Шульгин. — Кажется, А.И. пробовал представить некоторые возражения… Кажется, я просил четверть часа — посоветоваться с Гучковым… Но это почему-то не вышло… И мы согласились, если можно назвать согласием, тут же… Но за это время столько мыслей пронеслось, обгоняя одна другую»[2339]. Гучков тоже подтвердил: «Я лично ту комбинацию, на которой я по поручению некоторых членов Думского комитета настаивал, находил более удачной, потому что, как я уже говорил, эта комбинация малолетнего государя с регентом представляла для дальнейшего развития нашей политической жизни большие гарантии»[2340]. Гучков действительно пытался возражать:
«— Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти.
— Его величество беспокоится, что если престол будет передан наследнику, то его величество будет с ним разлучен, — пояснил Рузский.
— Я не могу дать на это категорического ответа, так как мы ехали сюда, чтобы предложить то, что мы передали, — недоумевал Шульгин. Но Николай был непреклонен. Он только добавил:
— Давая свое согласие на отречение, я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторою опасностью?»
— Нет, ваше величество, опасность не здесь, — поспешил ответить Гучков. — Мы опасаемся, что если объявят республику, тогда возникнет междоусобие.
— Позвольте мне дать некоторое пояснение, в каком положении приходится работать Государственной думе, — вступил Шульгин. — 26-го вошла толпа в Думу и вместе с вооруженными солдатами заняла правую сторону, левая сторона занята публикой, а мы сохраняли всего две комнаты, где ютится так называемый комитет. Сюда тащат всех арестованных, и еще счастье для них, что их сюда тащат, так как это избавляет их от самосуда толпы: некоторых арестованных мы тотчас же освобождаем. Мы сохраняем символ управления страной, и только благодаря этому еще некоторый порядок мог сохраниться, не прерывалось движение железных дорог. Вот при каких условиях мы работаем; в Думе ад, это сумасшедший дом. Нам придется вступить в решительный бой с левыми элементами, а для этого нужна какая-нибудь почва. Относительно вашего проекта, разрешите нам подумать хотя бы четверть часа. Этот проект имеет то преимущество, что не будет мысли о разлучении, и, с другой стороны, если Ваш брат, великий князь Михаил Александрович, как полноправный монарх, присягнет конституции одновременно с вступлением на престол, то это будет обстоятельством, содействующим успокоению.
— У всех рабочих и солдат, принимавших участие в беспорядках, уверенность, что водворение старой власти — это расправа с ними, а потому нужна полная перемена, — подхватил Гучков. — Нужен на народное воображение такой удар хлыстом, который сразу переменил бы все. Я нахожу, что тот акт, на который вы решились, должен сопровождаться и назначением председателя совета министров князя Львова.
Николай вновь пытается обратить внимание на опасности, сопряженные с отречением.
— Я хотел бы иметь гарантию, что вследствие моего ухода и по поводу его не было бы пролито еще лишней крови.
— Может быть, со стороны тех элементов, которые будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует опасаться, — успокоил Шульгин. — Я знаю, например, хорошо город Киев, который был всегда монархическим; теперь там полная перемена.
— А вы не думаете, что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?
— Нет, Ваше Величество, казаки все на стороне нового строя, — уверил Гучков. — Ваше Величество, у вас заговорило человеческое чувство отца, и политике тут не место, так что мы ничего против Вашего предложения возразить не можем.
— Важно только, чтобы в акте Вашего Величества было указано, что преемник Ваш обязан дать присягу конституции, — подхватил Шульгин.
Николай спросил:
— Хотите еще подумать?
— Нет, я думаю, что мы можем сразу принять Ваши предложения, — поспешил ответить Гучков, опасаясь, как бы царь не переменил своего мнения. — А когда бы Вы могли совершить самый акт? Вот проект, который мог бы вам пригодиться, если б Вы пожелали из него что-нибудь взять[2341].
Тут Гучков вынул проект, который в муках в начале того же дня попытался сочинить Шульгин. Император взглянул на проект, который даже его автор находил жалким, ответил, что у него есть другой текст, просто нуждающийся в уточнении: отрекаться он намерен в пользу брата, а не сына. Текст, как окажется, был тот, которые подготовили Алексеев, Лукомский и Базили. Николай встал и направился в свой вагон, в дверях столкнувшись с находившимся там во все время разговора Воейковым.
«— А Гучков был совершенно приличен в манере себя держать; я готовился видеть с его стороны совсем другое, — сказал царь дворцовому коменданту. — А вы заметили поведение Рузского?
Выражение лица Государя лучше слов показало мне, какое на него впечатление произвел его генерал-адъютант. Государь позвал генерала Нарышкина и повелел ему переписать уже написанное им отречение с поправкой о передаче престола брату Его Величества — великому князю Михаилу Александровичу»[2342]. Нарышкин сел за печатную машинку и застучал по клавишам.
После того как Николай ушел, генерал Данилов обратил внимание: «Гучков и Шульгин отошли в угол вагона и стали о чем-то вполголоса совещаться. Выждав несколько, я подошел к Гучкову, которого знал довольно близко по предшествовавшей совместной работе в комиссии обороны Государственной думы…
— Скажите, Александр Иванович, — спросил я, — насколько решение императора Николая II отречься от престола не только за себя, но и за сына является согласованным с нашими основными законами? Не вызовет ли такое решение в будущем тяжелых последствий?
— Не думаю, — ответил мой собеседник, — но если вопрос этот вас интересует более глубоко, обратитесь с ним к Шульгину…
— Видите ли, — сказал Шульгин, выслушав меня, — несомненно, здесь есть юридическая неправильность. Но с точки зрения практической, которая сейчас должна превалировать, я должен высказаться в пользу принятого решения. При воцарении цесаревича Алексея будет весьма трудно изолировать его от влияния отца и, главное, матери, которая столь ненавидима в России»[2343]. Гучкову, который стоял в миллиметре от успеха своего заговора против Николая, в такой момент не было никакой охоты отступать из-за «каких-то» юридических препятствий.
[2334] Протокол отречения Николая II // Отречение Николая II. С. 219.
[2335] Рузский Н. В. Беседа с журналистом В. Самойловым // Отречение Николая II. С. 144.
[2336] Протокол отречения Николая II. С. 219–220.
[2337] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 518.
[2338] Протокол отречения Николая II. С. 220
[2339] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 518.
[2340] Гучков А. И. В царском поезде. С. 191.
[2341] Протокол отречения Николая II. С. 220–221.
[2342] Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 245.
[2343] Данилов Ю. Н. На пути к крушению. С. 395–396.