Само заседание началось в 9.45. Собравшиеся вскочили с диванов и кресел, появился Михаил Александрович, «сильно озабоченный», как подметил Керенский. «Протянул всем руку, обменялись любезностями. Воцарилась неловкая тишина»[2394]. Родзянко привычно занял председательское место и произнес вступительную речь, отражавшую позицию большинства Временного правительства. «Для нас было совершенно ясно, что великий князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне, — оправдывал позднее свою позицию Родзянко. — Для нас было ясно, что великий князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоряжении он не имел и поэтому на вооруженную силу опереться бы не мог»[2395]. Тезис весьма спорный, с учетом хотя бы недавнего общения Шульгина с войсками, не говоря уже о позиции Алексеева и командующих фронтами. Мнение Родзянко поддержал никому не запомнившейся речью премьер князь Львов, вообще игравший в те революционные дни весьма незаметную роль. Родзянко и Львов, по воспоминаниям Керенского, «говорили недолго, смысл их обращения был в том, что, ввиду всем ясной обстановки, в предотвращение острых столкновений в стране и в армии, вопрос о принятии престола нужно отложить до Учредительного собрания. Великий князь слушал Родзянко и Львова довольно спокойно»[2396].
Затем настала очередь самого Керенского. Его речь хорошо запомнилась Караулову, который перескажет ее великому князю Андрею Владимировичу: «Керенский наиболее ярко характеризовал момент. Он заявил, что поступился всеми своими партийными принципами ради блага отечества и лично явился сюда. Его могли бы партийные товарищи растерзать, но вчера ему удалось «творить волю партии», и ему доверяют. Вчера еще он согласился бы на конституционную монархию, но сегодня, после того, что пулеметы с церквей расстреливали народ, негодование слишком сильное, и Миша, беря корону, становится под удар народного негодования, из-под которого вышел Ники. Успокоить умы теперь нельзя, и Миша может погибнуть, с ним и они все»[2397].
И вот заговорил Милюков, спокойно, хладнокровно, с явной надеждой дождаться подкрепления в лице Гучкова и Шульгина. Речь продолжалась больше часа. «Мучительная ночь никак не отразилась на его физических и умственных силах, — отдавал должное оппоненту Керенский. — Не было такого исторического, политического, психологического довода, которого бы он не упомянул в своей длинной речи. Великий князь потерял свое спокойствие — он явно нервничал, мучился, делал какие-то судорожные жесты руками. Иногда казалось, что он вскочит и скажет — «довольно!». Но П. Н. Милюков с внешней мягкостью терпеливого учителя и выдержанной почтительностью мудрого царедворца, с жестокой беспощадностью доказывал князю его долг перед Россией и династией, который он должен выполнить, несмотря ни на какой риск и ни на какие жертвы»[2398]. Сам Милюков кратко суммирует свою речь: «Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть — и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно Временное правительство, без опоры на этот символ, просто не доживет до открытия Учредительного Собрания. Оно окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений. Стране грозит при этом потеря всякого сознания государственности и полная анархия»[2399].
Во время выступления Милюкова в комнату вошли Гучков и Шульгин. «Бледные, взволнованные, странно молчаливые»[2400], — подметил Керенский. Внимание Шульгина привлекли говоривший Милюков и слушавший Михаил Александрович. «Головой — белый как лунь, с сизым лицом (от бессонницы), совершенно сиплый от речей в казармах и на митингах, он не говорил, а каркал хрипло… Великий князь слушал его, чуть наклонив голову… Тонкий, с длинным, почти еще юношеским лицом, он весь был олицетворением хрупкости… Этому человеку говорил Милюков свои вещие слова. Ему он предлагал совершить подвиг силы беспримерной».
Терещенко знаками пригласил Шульгина выскользнуть в соседнюю комнату.
«— Что такое?
— Василий Витальевич! Я больше не могу… Я застрелюсь… Что делать, что делать?..
— Бросьте… Успеете… Скажите, есть ли какие-нибудь части… на которые можно положиться?..
— Нет… ни одной…
— А вот внизу я видел часовых…
— Это несколько человек… Керенский дрожит… Он боится… каждую минуту могут сюда ворваться… Он боится, чтобы не убили великого князя… Какие-то банды бродят… Боже мой!»[2401].
Вернулись в гостиную. Милюков закончил выступать. Однако, к его возмущению и вразрез с предварительной договоренностью, вновь полились выступления. «Вопреки нашему соглашению, за этими речами полился целый поток речей — и все за отказ от престола, — свидетельствовал Милюков. — …Я был поражен тем, что мои противники, вместо принципиальных соображений, перешли к запугиванию великого князя. Я видел, что Родзянко продолжает праздновать труса. Напуганы были и другие происходящим. Все это было так мелко в связи с важностью момента…»[2402]. Шульгин приводит слова повторного выступления Керенского: «Разрешите вам сказать… как русский… русскому… Павел Николаевич Милюков ошибается. Приняв престол, вы не спасете России… Наоборот… Я знаю настроение массы… рабочих и солдат… Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии… Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала… Во всяком случае… я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества»[2403].
За принятие престола высказался Гучков. Суть его выступления зафиксировал на следующий день в своем дневнике французский посол Палеолог со слов одного из участников встречи, скорее всего, Милюкова. «Гучков сделал тогда последнее усилие. Обращаясь лично к великому князю, взывая к его патриотизму и мужеству, он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя:
— Если вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно возложить на себя бремя императорской короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве «Регента империи на время, пока не занят трон», или, что было бы еще более прекрасным, титулом в качестве «Прожектора народа», как назывался Кромвель. В то же время вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть Учредительному Собранию, как только кончится война.
Эта прекрасная мысль, которая могла еще все спасти, вызвала у Керенского припадок бешенства, град ругательств и угроз, которые привели в ужас всех присутствовавших»[2404].
Поддержки идеи воцарения Михаила можно было ожидать от монархиста Шульгина, но тот предпочел уйти в кусты. Он лишь произнес: «Обращаю внимание Вашего Высочества на то, что те, кто должны были быть Вашей опорой в случае принятия престола, то есть почти все члены нового правительства, этой опоры Вам не оказали… Можно ли опереться на других? Если нет, то у меня не хватит мужества, при этих условиях, советовать Вашему Высочеству принять престол»[2405].
Говорил еще и Милюков, получивший слово вопреки яростным протестам Керенского. Он шел ва-банк, отчаянно предлагая все новые аргументы за принятие престола: «Я признавал, что говорившие, может быть, правы. Может быть, участникам и самому великому князю грозит опасность. Но мы ведем большую игру — за всю Россию — и мы должны нести риск, как бы велик он ни был… Я был под впечатлением вестей из Москвы, сообщенных мне только что приехавшим оттуда полковником Грузиновым: в Москве все спокойно и гарнизон сохраняет дисциплину (Милюков явно не был в курсе последних московских событий — В. Н.). Я предлагал немедленно взять автомобили и ехать в Москву, где найдется организованная сила, необходимая для поддержки положительного решения великого князя. Я был уверен, что выход этот сравнительно безопасен. Но если он и опасен — и если положение в Петрограде действительно такое, то все-таки на риск надо идти: это единственный выход… Я, конечно, импровизировал. Может быть, при согласии, мое предложение можно было видоизменить, обдумать. Может быть, тот же Рузский отнесся бы иначе к защите нового императора, при нем же поставленного, чем к защите старого… Но согласия не было; не было охоты обсуждать дальше. Это и повергло меня в состояние полного отчаяния»[2406].
Михаил Александрович поднялся с кресла, на котором молча провел больше трех часов, и выразил желание посоветоваться и подумать. Заволновался Керенский. По информации Мориса Палеолога, в этот момент «Керенский одним прыжком бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему дорогу:
— Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с Вашей супругой.
Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой, имеющей безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:
— Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас нет здесь; она осталась в Гатчине»[2407].
Матвеев, все время встречи слушавший за дверью, записал в дневник едва ли не противоположную версию. Михаил Александрович, «выслушав речи съехавшихся к нему лиц, объявил, что удаляется в соседнюю комнату для размышления. Член Думы Керенский заявил, что он верит, что такой вопрос, предложенный на решение вел. кн., М.А. решит со своей совестью, без участия посторонних лиц, разве лишь по совещании с супругой. Вел. кн. объявил, что супруги его в Петрограде нет и что он желает вынести ответственное решение по обсуждении вопроса с М. В. Родзянко и кн. Львовым»[2408].
У Керенского еще одна версия: «Великий князь сказал, что он предпочел бы побеседовать в частном порядке с двумя из присутствующих. Председатель Думы, в растерянности бросив взгляд в мою сторону, ответил, что это невозможно, поскольку мы решили участвовать во встрече как единое целое. Мне подумалось, что коль скоро брат царя готов принять столь важное решение, мы не можем отказать ему в его просьбе. Что я и сказал… Снова воцарилась тишина. От того, кого выберет для разговора великий князь, зависело, каким будет его решение. Он попросил пройти с ним в соседнюю комнату Львова и Родзянко»[2409]. У Керенского отлегло на душе.
О чем говорил великий князь с руководителями новой власти? Родзянко утверждал: «Великий князь Михаил Александрович поставил мне ребром вопрос, могу ли я ему гарантировать жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно, ибо, повторяю, твердой вооруженной силы не имел за собой. Даже увезти его тайно из Петрограда не представлялось возможным: ни один автомобиль не был бы выпущен из города, как не выпустили бы ни одного поезда из него»[2410]. Имеется еще свидетельство секретаря великого князя Джонсона, который вечером того же дня поделился с графиней Воронцовой-Дашковой: «Михаил Александрович, все еще колебавшийся, спросил с глазу на глаз председателя Государственной думы М. В. Родзянко: может ли он надеяться на петербургский гарнизон, поддержит ли он вступающего на престол императора? Родзянко ответил отрицательно и добавил, что если великий князь не отречется от престола, то, по его мнению, начнется немедленная резня офицеров петербургского гарнизона и всех членов императорской фамилии»[2411].
Михаил попросил оставить его одного…
О чем в тот момент думал последний российский император? Почему он решит отречься?
По-моему, нет особых оснований верить Родзянко, который фактически утверждал, что Михаил просто испугался за свою жизнь. В отличие от всех остальных собравшихся на квартире Путятиной, великий князь был боевым генералом и не раз смотрел в лицо смерти. Командир Дикой дивизией и второго Кавказского корпуса, он во время войны награждался за личное мужество. Как замечал его боевой товарищ капитан Борис Никитин (тот, что возглавит военную контрразведку при Временном правительстве), «для тех, кто провел с ним войну, нет места объяснениям, что его остановили шальные пули Петрограда. Великий князь привык совсем не к такому огню. Он никогда не останавливался перед опасностью»[2412]. Остальные участники заседания испытывали, похоже, в тот момент куда больший страх, чем Михаил.
Со слов Караулова известно: «Волнение всех было большое. Один из членов совещания все пил холодную воду, другой нервно обтирал пот со лба… Во время совещания все время посматривали в окно, не идет ли толпа, ибо боялись, что их могут всех прикончить, хотя поездка к Мише держалась в тайне»[2413].
Вовсе не трусость, а другие качества Михаила, если на минуты абстрагироваться от конкретных обстоятельств, сыграли роль в его решении. У него, очевидно, отсутствовал инстинкт властвования. Он не понимал и никогда не хотел понимать, как править, а тем более, как удерживать власть в сложной ситуации. «Я знал хорошо скромную, непритязательную, совершенно нечестолюбивую натуру великого князя, при котором долго был адъютантом и с которым меня связывали когда-то самые искренние, дружеские чувства, — свидетельствовал полковник Мордвинов. — Меньше всего он желал вступления на престол и, еще будучи наследником, тяготился своим «особенным положением» и не скрывал своей радости, когда с рождением у Государя сына он становился «менее заметным». Вспоминаю один из разговоров моих с ним тогда на эту тему:
— Ах, Анатолий Александрович, — с волнующей искренностью говорил он, — если бы вы знали, как я рад, что больше не наследник. Я сознаю, что к этому совершенно не гожусь и был совершенно не подготовлен. Я этого никогда не любил и никогда не желал»[2414]… Есть свидетельство о душевных переживаниях Михаила, якобы разворачивавшихся в тот день на глазах известного нам Николая Иванова: «Он говорил, что никогда не хотел престола, и не готовился, не готов к нему…
[2394] Керенский А. Ф. Русская революция 1917 года. С. 69–70.
[2395] Родзянко М. Государственная дума и Февральская 1917 г. революция. С. 45.
[2396] Керенский А. Ф. Потерянная Россия. С. 491–492.
[2397] Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова. С. 266.
[2398] Керенский А. Ф. Потерянная Россия. С. 492.
[2399] Милюков П. Н. Воспоминания. Т 2. С. 272.
[2400] Керенский А. Ф. Потерянная Россия. С. 492.
[2401] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 538–539.
[2402] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 272.
[2403] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 539–540.
[2404] Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.-Пг., 1923. С. 363–364.
[2405] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 540–541.
[2406] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 272–273.
[2407] Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 364.
[2408] Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 301.
[2409] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 151.
[2410] Родзянко М. Государственная дума и Февральская 1917 г. революция. С. 45.
[2411] Цит. по: Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 397.
[2412] Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 233.
[2413] Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова. С. 266.
[2414] Мордвинов А.А Последние дни императора // Отречение Николая II. С. 133.