— Ну хорошо, пишите «От Временного правительства».
Я написал это наверху склеенной бумажки, имевшей весьма беспорядочный вид. Необходимо было перестукать ее на машинке и послать в типографию не позже 10 часов. Но сначала надо было собрать на подлиннике подписи министров. Мы пошли их искать по думским комнатам. Большинство тут же подписывало, не читая или, во всяком случае, не вникая в подробности…
Был десятый час. И Совет, и митинги давно разошлись. Дворец был почти темен и почти пуст. Но были налицо признаки новой советской «организации». Мне без большого труда удалось отыскать «дежурную» машинистку и засадить ее за переписку первой «конституции», задержав курьера, готового отправиться в типографию с другими материалами»[2303].
Так вечером 2 марта было обнародовано решение о создании Временного правительства. Оно само назначило себя, и с этой точки зрения было ничуть не менее самозваным, чем Совет. Дума по существу с этого момента приказала долго жить. Глинка, отдавший Думе 11 лет жизни, был поражен этим обстоятельством: «На первом же заседании Совета министров, на котором мне пришлось присутствовать, меня поразило то, что первым был поставлен вопрос об уничтожении Государственной думы как учреждения, то есть сами вырвали у себя из-под ног фундамент, на который могли опираться. Они сами себя назначали, сами себя увольняли»[2304]. При этом Временный комитет Государственной думы формально не прекращал своего существования до сентября 1917 года, когда влился в Предпарламент, однако существенной политической роли уже не играл. Ничего в декларации не говорилось и о Государственном Совете. Собирать его было некому: председатель верхней палаты парламента Щегловитов сидел в Петропавловской крепости. «Мы вообще ничего не знали друг о друге, — вспоминал член Госсовета бывший военный министр Редигер. — А о каких-либо собраниях, хотя бы частных, не было и речи». Самых благонадежных в глазах думцев — Таганцева, Кони, Манухина — позднее сделают сенаторами, остальных 5 мая уволят. Официально же Государственный совет будет упразднен уже большевиками 14 декабря 1917 года[2305].
За сутки, прошедшие с момента его утверждения, состав кабинета не претерпел кардинальных изменений, если не считать окончательного появления в его составе Керенского. Ученые, юристы, промышленники, они неплохо разбирались в общеполитических вопросах и парламентской практике, но никто из членов кабинета не обладал ни малейшим опытом административной или государственной работы. А премьер Львов был настоящей катастрофой для революционной эпохи — бездеятельным, мягким и благодушным популистом, безгранично верившим в добрую душу народа и испытывавшим отвращение к любому централизованному управлению.
«Как личности — все честные люди, но не крупные, решительно… Все это поневоле приводит в смущение. В сомнение насчет будущего»[2306] — записала в тот же день, едва узнав состав кабинета, Зинаида Гиппиус. Интересно, какие еще фамилии она хотела там увидеть (кроме, конечно, ее друга Савинкова)? В правительстве были все лучшие кадры оппозиции.
В заявлении об образовании Временного правительства вслед за его составом шли «основания» его деятельности, которые после всех согласований приняли следующий окончательный вид:
«1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям, аграрным преступлениям и т. д.
2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями.
3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.
4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.
5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.
6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования.
7. Не разоружение и не вывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.
8. При сохранении строгой воинской дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам»[2307].
Это были принципы деятельности правительства страны, ведшей страшную войну. Милюков напишет: «За исключением п. 7, имевшего, очевидно, временный характер, и применение начала выбора к начальству милиции в п. 5, все остальное в этом проекте заявления не только было вполне приемлемо или допускало приемлемое толкование, но и прямо вытекало из собственных взглядов вновь сформированного правительства на его задачи»[2308]. Милюков был скорее горд за итоги своего совместного с социалистами труда.
Современные историки от этого документа скорее в шоке. В том числе и западные. «Эти положения программы приведут к дезорганизации всей общественной жизни страны. Органы власти на местах, земства, городские советы, ничего не выигрывают от того, что в разгар беспорядков их призывают провести неподготовленные выборы и принять на себя неясную ответственность. Оставить оружие в руках восставших солдат равносильно тому, чтобы дать им возможность оказывать давление на власть. Что касается мер по амнистии, то благодаря им из Сибири и из-за границы в столицу вернутся из ссылок наиболее экстремистские политические элементы, которые возобладают над умеренным лагерем»[2309], — подчеркивает Элен Каррер д’Анкосс.
И с этим невозможно не согласиться. Замена полиции народной милицией и выборы местного самоуправления одним махом сметали правоохранительные органы и губернские администрации — два важнейших столпа, на которых традиционно держалась российская государственность. Если прибавить к этому Приказ № 1, доконавший армию, то можно прийти к выводу о том, что ни одна революция в мире не производила столь опустошительного разгрома государственного и административного аппарата, как решения, принятые в Таврическом дворце 2 марта 1917 года. После этого государство не то, что не могло продолжать войну. Оно не могло функционировать.
Слабый либеральный кабинет был связан необходимостью реализовывать социалистическую программу и мог пользоваться властью лишь с молчаливого согласия энергичных советских лидеров, дожидаясь Учредительного Собрания, выборы в которое даже не были назначены. Это была идеальная мишень для радикальной оппозиции.
И именно этот кабинет, члены которого руководили хоть чем-то в государстве лишь второй день в жизни, должен был прийти на смену выстроенной веками системе власти и человеку, которой управлял страной 23 сложных года. Когда состав Временного правительства передавался в типографию, Николай II оставался императором.
2 (15) марта, четверг. Отречение в пользу Михаила
Гучков и Шульгин приехали на Варшавский вокзал Петрограда в третьем часу дня. «Мы прошли к начальнику станции, — вспоминал Шульгин. — Александр Иванович сказал ему:
— Я — Гучков… Нам совершенно необходимо по важнейшему государственному делу ехать в Псков… Прикажите подать нам поезд.
— Слушаюсь, — и через двадцать минут поезд был подан.
Это был паровоз и один вагон с салоном и со спальными. В окна замелькал серый день. Мы наконец были одни, вырвавшись из этого ужасного человеческого круговорота, который держал нас в своем липком веществе в течение трех суток»[2310]. Поезд отошел из Петрограда в 14.47, однако дорога до Пскова заняла гораздо больше времени, чем планировалось. Связано это было с попытками Гучкова встретиться по пути с генералом Ивановым.
Свежеиспеченный военный министр свидетельствовал: «Я телеграфировал в Псков генералу Рузскому о том, что еду; но чтобы на телеграфе не знали цели моей поездки, я пояснил, что еду для переговоров по важному делу, не упоминая, с кем эти переговоры должны были вестись. Затем послал по дороге телеграмму генералу Иванову, так как желал встретить его в пути и уговорить не предпринимать никаких попыток к приводу войск в Петроград. Генерала Иванова мне не удалось тогда увидеть, хотя дорогой пришлось несколько раз обмениваться телеграммами; он хотел где-то меня перехватить, но не успел»[2311]. Встреча не состоялась, потому что сначала не могли решить, когда и как ее устроить. Первая телеграмма Гучкова выглядела так: «Еду в Псков, примите все меры повидать меня либо в Пскове, либо на обратном пути из Пскова в Петроград. Распоряжение дано о пропуске Вас в этом направлении»[2312]. Гучков явно блефовал, подобных распоряжений ему давать было некому. «Рад буду повидать Вас, отвечал Иванов, мы на ст. Вырица»[2313]. Гучков согласился, но только по возвращении из Пскова, добавив, что «желательнее встретить вас в Гатчине Варшавской».
Иванов не возражал и решил поехать по соединительной ветке через станцию Владимирскую (между Гатчиной и Царским Селом), надеясь провести инспекцию вверенного ему Тарутинского полка на станции Александровская, а затем двинуться навстречу Гучкову. Однако в Сусанине его поезд по приказанию Бубликова попытались поставить в тупик. Озадаченный Иванов вернулся в Вырицу, откуда отправил Алексееву телеграмму: «До сих пор не имею никаких сведений о движении частей, назначенных в мое распоряжение. Имею негласные сведения о приостановке движения моего поезда. Прошу принятия экстренных мер для восстановления порядка среди железнодорожной администрации, которая, несомненно, получает директивы Временного правительства». Но это был глас, вопиющий в пустыне.
Вместо Алексеева ответил генерал Техменев: «Докладываю для сведения депешу начштасева: «Ввиду невозможности продвигать эшелоны далее Луги, нежелательности скопления их на линии, особенно в Пскове, и разрешения Государя Императора вступить главкосеву в сношения с председателем Государственной думы, последовало высочайшее соизволение вернуть войска, направлявшиеся на станцию Александровскую, обратно в Двинский район, где расположить их распоряжением командарма»[2314]. Итак, Данилов еще в час дня известил Ставку, что войска решением императора возвращаются к местам дислокации. Было ли такое решение на самом деле, неизвестно. Николай согласится с предложением Алексеева отозвать Иванова в Могилев лишь через несколько часов.
Так миссия генерала Иванова завершилась. В 21.40 Рузский послал телеграмму Родзянко, информируя от имени императора о приказе отозвать Иванова с должности главкома Петроградским военным округом[2315]. «Карательная экспедиция сделалась водевилем, и позднее он понял, что вся эта инсценировка была созданием рук Гучкова и Алексеева, чтобы усыпить возможное беспокойство Императора и чтобы создать себе отчет об истинном настроении войск Царскосельского гарнизона»[2316], — напишет об Иванове всегда хорошо информированный великий князь Николай Михайлович, который счел, что начало революции означает конец его ссылки в Грушевке, и вернулся 1 марта в Петроград, где сразу же предложил свои услуги в Таврическом дворце. Нельзя сказать, что эти услуги кому-то понадобились.
Как объяснял Шульгин, «мы задержались довольно долго в Гатчине, где дожидались генерал-адъютанта Н. И. Иванова, который стоял где-то около Вырицы… Но с Ивановым не удалось видеться. В Луге нас опять задержали, ибо собравшиеся толпы войска и народа просили А. И. Гучкова сказать несколько слов»[2317]. Оставалось больше времени, чтобы осмыслить свою миссию.
[2303] Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 254–255, 256, 257.
[2304] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917: Дневники и воспоминания. М., 2001. С. 184.
[2305] Смирнов А. Ф. Государственная дума Российской империи 1906–1917 гг. М., 1998. С. 590–591.
[2306] Гиппиус З. Дневники. С. 108.
[2307] Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 419–420
[2308] Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 46.
[2309] Каррер д’Анкосс Э. Николай II: расстрелянная преемственность. М., 2006. С. 321.
[2310] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 500.
[2311] Гучков А. И. В царском поезде // Отречение Николая IT. С. 190.
[2312] Красный архив. № 1 (20) 1927. С. 76.
[2313] Цит. по: Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. Л., 1927. С. 165.
[2314] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 96–98.
[2315] Красный архив. Т 2 (21). 1927. С. 10
[2316] Там же. № 6 (49). 1931. С. 101.
[2317] Шульгин В. В. Подробности отречения // Отречение Николая II. С. 169.