Воейков, повествуя о своих собственных попытках отговорить императора от отъезда, напрочь опровергает эти рассказы: «Штабные офицеры старались замаскировать деяния генерала Алексеева рассказами о том, как он на коленях умолял Его Величество даровать стране ответственное министерство, а также не покидать Ставки в такие тревожные дни. Когда я проверил эти слухи у Государя, он был очень удивлен и сказал, что об ответственном министерстве Алексеев с ним действительно говорил, но не стоя на коленях. Что же касается отъезда со Ставки, то такого совета Государь от Алексеева не слыхал»[1981]. Более того, Воейков сообщает о весьма подозрительном поведении начальника штаба, когда «пошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде Его Величества. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении Государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение и он с ехидной улыбкой слащавым голосом спросил меня:
— А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?
Хотя я никогда не считал генерала Алексеева образцом преданности царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа. На мои слова:
— Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить, — генерал Алексеев ответил:
— Нет, я ничего не знаю, это я так говорю.
Я его вторично спросил:
— После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете ли вы опасным Государю ехать или нет?
На что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ:
— Отчего же? Пускай Государь едет… ничего…
От генерала Алексеева я прямо пошел к Государю, чистосердечно передал ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах, но встретил со стороны Государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село»[1982].
Конечно, в этих воспоминаниях сильный налет последующих событий и эмоций. Вряд ли Алексеев проявлял полную и демонстративную нерадивость. Он вполне мог предупредить об опасности поездки, как это делал, скажем, Михаил Александрович. Держать Николая II как можно дальше от Петрограда — в этом состояла цель всех участников революции. Почему бы и не в Ставке? Ужасами происходившего в Царском Селе весь день стращал и Родзянко (об этом есть свидетельства Буксгевден, Бенкендорфа, Воейкова со ссылкой на Беляева), явно не хотевший, чтобы царь там появился. Да и чем, собственно, рисковал Алексеев (да и петроградские революционеры), уговаривая Николая остаться?
Адмирал Бубнов, также находившийся тогда в Могилеве, перебирая различные варианты действий, которые мог предпринять император в ту ночь, приходил к выводу: «Но нельзя закрывать глаза на то, что, если бы революционеры захватили в Царском Селе всю царскую семью с царицей и наследником и обратили бы их в своих заложников, Государь, оставаясь в Ставке, неминуемо бы также покорился их требованиям. К тому же, учитывая ненормальное положение, сложившееся в Верховном командовании, где все было в руках начальника штаба (курсив мой — В. Н.), можно с уверенностью сказать, что, останься Государь в Ставке, ход событий от этого не изменился бы. Правильнее было бы заблаговременно перевезти, хотя бы на автомобилях, царскую семью из Царского Села в Ставку, но как раз в это время все царские дети лежали больные корью, а события развивались с такой быстротой, что просто не хватило времени, чтобы, убедившись в безысходности положения, привести немедленно в исполнение эту меру, рискуя при этом здоровьем детей.
В этот критический час злой рок тяготел над Государем: больные дети вдали в объятиях революции и тяжело больной генерал Алексеев в Ставке; и нельзя поставить ему в вину, что общечеловеческое чувство неудержимо повлекло его к находящейся в такой страшной опасности семье»[1983].
Не столь важно, уговаривал ли Алексеев Николая II остаться в Ставке. Совершенно не исключено, что, послушай его император, Алексеев мог бы в дополнение к своей — и без того очень большой — роли сыграть также и ту, которую исполнит генерал Рузский в Пскове: уговорить отречься. Более существенным вечером 27 февраля было то, что основные усилия начальник штаба обращал на убеждение Николая II даровать ответственное правительство, что в конкретных условия того дня означало признание правительством Временного комитета Государственной думы. То есть признание результатов переворота.
Только ли из-за семьи Николай ускорил свой отъезд? Как мы видели, еще во время разговора великого князя с Алексеевым — а по времени отправки телеграмм он закончился в районе половины двенадцатого — шла речь об отъезде императора из Могилева в середине следующего дня. Неожиданно Николай II отдает приказ готовить поезда к немедленному отъезду. Произошло это сразу после его встречи с Алексеевым и, вероятнее всего, под ее влиянием. Из телеграмм брата и главы правительства император мог сделать вывод лишь о том, что в Петрограде ему не на кого опереться и ситуация куда хуже, чем он предполагал. Из разговора с Алексеевым он мог сделать вывод о ненадежности руководителей Ставки и опасности для него оставаться в Могилеве, куда его невесть зачем в самый неподходящий момент пригласил тот же начальник штаба. Отправив войска под командованием генерала Иванова и выехав сам, Николай, скорее всего, надеялся встретиться с ними в Царском Селе и оттуда попытаться руководить операцией по восстановлению порядка в столице. Для такой операции ему совершенно не нужно было, чтобы там находилось какое-то альтернативное, к тому же получившее его собственное благословение оппозиционное правительство, за создание которого ратовал Алексеев. В 23.25 Николай продиктовал ответ на телеграмму Голицына с просьбой об отставке кабинета: «О главном начальнике для Петрограда мною дано повеление начальнику моего штаба с указанием немедленно прибыть в столицу. То же относительно войск. Лично вам предоставляю все необходимые права по гражданскому управлению. Относительно перемены в личном составе при данных обстоятельствах считаю их недопустимыми»[1984].
Николай II ехал к своим войскам — на передовую. Он же помнил, как восторженно его всегда принимали на передовой.
И конечно, он ехал домой, к семье, которая сейчас оказывалась на передовой, была самым желанным призом для революционеров.
Конечно, император жадно ловил известия из Царского. Как вспоминал Мордвинов, во время вечернего чая, который накрыли, как всегда, в 10 вечера, в столовую вошли Фредерикс и Воейков. «Фредерикс приблизился к Государю и попросил разрешения доложить о чем-то срочном, полученном из Царского Села, — вспоминал Мордвинов. — Его Величество встал и вышел вместе с ним и Воейковым в соседнее зало, где доклад и переговоры продолжались довольно долго. Государь затем вернулся к нам один, он был, видимо, очень озабочен и вскоре удалился в свой кабинет, не сказав нам ни слова»[1985]. О содержании разговора министра императорского двора и дворцового коменданта с Николаем поведал Воейков. «В понедельник вечером по поручению Ее Величества ко мне позвонил (речь шла о телеграфном запросе — В. Н.) из Царского Села обер-гофмаршал граф Бенкендорф, передавший, что Государыня очень беспокоится за детей ввиду всего происходящего в столице и предлагает выехать с детьми навстречу Его Величеству. Кроме того, граф Бенкендорф мне сообщил, что основанием беспокойства Ее Величества явились сведения, полученные от военного министра генерала Беляева, так как ни с кем другим из членов правительства в данное время войти в контакт нельзя. По словам генерала Беляева, волнения в Петрограде настолько разрослись, что нужно опасаться движения революционной толпы из Петрограда в Царское Село… Когда я доложил Его Величеству содержание разговора с графом Бенкендорфом, Государь сказал: «Ни в коем случае… Больных детей вывозить поездом… ни за что»… Затем Государь добавил: «Передайте Бенкендорфу, чтобы он доложил Ее Величеству, что ввиду создавшегося положения я сам решил сейчас ехать в Царское Село, и сделайте распоряжения для отъезда»[1986].
Информация о том, кто и какие делал распоряжения и принимал решения по поводу возможного отъезда императорской семьи из Царского Села, запутанна. Граф Бенкендорф дает версию, почти полностью противоположную той, которую предложил Воейков. По словам Бенкендорфа, он предложил дворцовому коменданту «просить Императора отдать распоряжение об отъезде Императрицы и находящихся с нею детей, больных корью. В ответ Император распорядился, чтобы поезд был готов». Однако просил при этом не беспокоить Александру Федоровну до утра. Утром же следующего дня она приняла Бенкендорфа и Гротена и сказала, «что она ни в коем случае не согласна уезжать, не дождавшись Императора»[1987]. Баронесса Буксгевден подтверждает скорее версию о том, что против «эвакуации» из Царского возражала именно Александра. Фрейлина утверждала, что «вопрос о необходимости отъезда Императрицы из Царского Села обсуждался графом Бенкендорфом и полковником Гротеном», которые «так и не пришли ни к какому решению, поскольку им было известно, что сама Императрица не желает уезжать, а от Императора не поступало на этот счет никаких указаний». Самой же Буксгевден она сказала, «что отъезд был бы «похож на бегство», к тому же она опасалась перевозить своих детей, пока те находились в таком тяжелом состоянии»[1988].
Полагаю, императрица действительно 27 февраля не собиралась покидать Царское. По воспоминаниям очевидцев, в ней боролись отчаяние и надежда, но не было паники и ощущения конца. С фрейлиной Юлией (Лили) Ден она делилась: «Дела из рук вон плохи. Я только что видела полковника Гротена и генерала Ресина. Они сообщают, что Литовский полк взбунтовался, солдаты убили своих офицеров и оставили казармы. Их примеру последовал Волынский полк. Не могу этого понять. Никогда не поверю, что возможна революция. Ведь еще только вчера все заявляли, что ее не должно быть! Крестьяне любят нас… они обожают Алексея! Я уверена, что беспорядки происходят в одном лишь Петрограде». Александра Федоровна жадно искала информации из всех источников. «Императрица все еще не могла поверить полученным донесениям и выразила желание встретиться с великим князем Павлом Александровичем… Государыня попросила меня позвонить Линевичу, флигель-адъютанту Императора, и узнать у него, что происходит. Линевич командовал ротой конной артиллерии, расквартированной в Павловске, поэтому связаться с ним оказалось легко.
— Передайте Ее Императорскому Величеству, — заявил он, — что я нахожусь здесь вместе со своей ротой и что все будет в порядке»[1989]. Буксгевден подтверждала, что «обстановка в Царском Селе в целом продолжала оставаться спокойной. Императрица попросила своих фрейлин продолжать работу на складе (медицинском — В. Н.), стараясь тем самым избежать какой бы то ни было паники»[1990].
Великий князь Павел Александрович, командовавший всеми гвардейскими полками, в том числе и взбунтовавшимися, не появился, хотя жил в том же Царском. Его супруга княгиня Палей писала только, что информация о событиях в столице создавала ощущение, «что земля уходит у нас из-под ног», и поведала о разнесшейся вести, будто расквартированный в городе «пехоты 1-й окружной полк перешел на сторону восставших»[1991].
В 21.50 императрица отправила мужу очень краткое сообщение, в котором не было ни капли эмоций, но которое говорило само за себя: «Лили провела у нас день и ночь — не было ни колясок, ни моторов. Окружной суд горит. Аликс»[1992]. Эту телеграмму Николай получил одновременно с сообщением Фредерикса и Воейкова об их разговоре с Бенкендорфом. Надо было спешить.
Около полуночи, вспоминал Мордвинов, было передано по телефону извещение о подготовке к немедленному отправлению. «Внизу шла обычная перед отъездом суматоха; наверху, в полуосвещенном большом зале, перед кабинетом Государя было пусто и мрачно. Пришел и генерал Алексеев, чтобы проститься с Его Величеством. Он оставался довольно долго в кабинете и, наконец, вышел оттуда. На вид был еще более измучен, чем днем. Его сильно лихорадило, он совсем осунулся и говорил апатично, но, прощаясь, оживился и, как мне показалось, с особой сердечностью пожелал нам счастливого пути, добавив:
— Напрасно все-таки Государь уезжает из Ставки, в такое время лучше оставаться здесь. Я пытался его отговорить, но Его Величество очень беспокоится за императрицу и за детей, и я не решился очень уж настаивать.
На мой вопрос, не наступило ли улучшение в Петрограде, Алексеев только безнадежно махнул рукой:
— Какое там, еще хуже. Теперь и моряки начинают, и в Царском уже началась стрельба.
— Что же теперь делать? — спросил я волнуясь.
— Я только что говорил Государю, — отвечал Алексеев. — Теперь остается лишь одно: собрать порядочный отряд где-нибудь примерно около Царского и наступать на бунтующий Петроград. Все распоряжения мною уже сделаны, но, конечно, нужно время… пройдет не менее пяти-шести дней, пока все части смогут собраться. До этого с малыми силами ничего не стоит и предпринимать.
Генерал Алексеев говорил это таким утомленным голосом, что мне показалось, что он лично сам не особенно верит в успешность и надежность предложенной меры…
[1981] Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 254.
[1982] Там же. С. 225.
[1983] Бубнов А. Д. В царской Ставке // Конец российской монархии. М., 2002. С. 152–153.
[1984] ГАРФ. Ф. 601. On. 1. Д. 2089. Л. 2.
[1985] Мордвинов А. А. Последние дни императора. С. 93. <
[1986] Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 224.
[1987] Цит. по: Мультатули Николай II. Отречение, которого не было. М., 2009. С. 406–407.
[1988] Буксгевден С. К. Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы всероссийской. М., 2006. С. 398.
[1989] Ден Л. Подлинная царица. М., 2008. С. 138–139, 140, 141.
[1990] Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С. 397.
[1991] Княгиня Ольга Палей. Воспоминания о России. М., 200$. С. 25.
[1992] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 73.