И я стараюсь ему доказать, что царизм — самая основа России, внутренняя и незаменимая броня русского общества, наконец, единственная связь, объединяющая все разнообразные народы империи.
— Если бы царизм пал, будьте уверены, он увлек бы в своем падении русское здание.
Он уверяет меня, что и Родзянко, Гучков и Милюков того же мнения; что они энергично работают в этом направлении, но что элементы социалистические и анархические делают успехи с каждым часом.
— Это еще одна причина, — говорю я, — чтобы поспешить!»[2033]
Сам посол Франции, как видим, поспешил отречься от поддержки Николая II — самого верного союзника его страны, — которому вручал верительные грамоты. На следующий день в «Известиях комитета петроградских журналистов» жирным шрифтом было напечатано: «Французский и английский послы официально заявили председателю Государственной думы, что правительства Франции и Англии вступают в деловые сношения с Временным Исполнительным комитетом Государственной думы, выразителем воли народа и единственным Временным правительством России».
Властные возможности ВКГД явно преувеличивались. И это наглядно проявилось при первых его попытках установить хоть какой-то порядок в воинских частях. От имени военной комиссии и за подписью Родзянко был издан приказ, предлагавший солдатам немедленно вернуться в казармы и возвратить захваченное оружие. Офицеры должны были явиться в свои части. Военная комиссия указывала, что перед лицом внешнего врага, готового воспользоваться минутной слабостью страны, «настоятельно необходимо проявить все усилия к восстановлению организации военных частей»[2034]. Приказ этот чуть не вызвал новый солдатский бунт — теперь уже против формирующейся власти. Он был однозначно воспринят как попытка лишить революцию ее вооруженных сил и возвратить в армии старые порядки.
В первом ряду протестующих был Совет. «Желание ввести солдат в рамки дисциплины и порядка он рассматривал как попытку приостановить, даже задушить начавшуюся революцию. Впервые был брошен упрек в контрреволюции»[2035], — подчеркивал Энгельгардт.
Совет, постоянно пополняемый вновь прибывшими делегатами, — их количество перевалило за тысячу — становился все менее работоспособным. Организованное начало пытался привнести Исполком, с 11 утра заседавший в комнате за занавеской. Пытались наметить повестку дня предстоявшего заседания Совета, но этого никак не удавалось сделать. Через каждые несколько минут заседание прерывалось экстренными сообщениями и «делами исключительной важности». Заходили какие-то люди и сообщали о грабежах, пожарах, погромах. Давались распоряжения, посылались охранные отряды. Суханов потом честно признается: «Я не помню, чем занимался в эти часы Исполнительный Комитет. Помню только невообразимую кутерьму, напряжение, ощущение голода и досады от «исключительных сообщений»[2036]. Через час порядок дня все-таки выработали: отчет Временного Исполкома, выборы постоянного Исполкома, разное.
В соседнем зале становилось все более шумно. Ни часовые, ни расположившаяся в комнате № 11 мандатная комиссия не могли ничего поделать с толпами людей, которые считали, что их место — в Совете. Зал уже не вмещал всех «делегатов», и многим пришлось слушать из соседних помещений.
В полдень Чхеидзе открыл заседание Совета. Отчет Исполкома представлял собой краткую информацию о его ночном заседании. Были открыты прения, которые свелись к очередной порции выступлений представителей полков, рапортовавших о солидарности с победившим народом. Состав Исполкома никто обсуждать не стал: без голосования согласились с тем, что был избран накануне, предложив добавить трех-четырех представителей «левого направления». Удалось принять постановление о финансах, согласно которому все государственные средства должны были быть немедленно изъяты у старой власти: «Революционными караулами занять в целях охраны Государственный банк, главное и губернское казначейства, Монетный двор и экспедицию по заготовлению государственных бумаг». Контроль за финансами предлагалось возложить на совместный финансовый комитет ВКГД и Совета[2037].
В момент прений кто-то из солдат и принес новость о подписанном Родзянко приказе о возвращении военнослужащих в казармы. Всеобщее бурное возмущение. На ковер потребовали Чхеидзе и Керенского как членов ВКГД, которые уверили, что «этот приказ не был предметом обсуждения Комитета, что Комитет не может нести за него ответственность, что это личная инициатива самого только Родзянко… Во время прений по поводу приказа раздавались очень яркие и страстные речи с определенным призывом арестовать Родзянко и Временный комитет Государственной думы, раздавались обвинения в провокаторстве, предательстве и т. п.»[2038]. Сухаревский заявлял, что приказ Родзянко — контрреволюционный акт и предлагал считать действительными только те приказы, которые подписаны Советом. Молотов заявил, что приказ нельзя рассматривать в отрыве от характера свершившейся революции, корень которой — имущественные отношения: «думская буржуазия никогда не пойдет на отнятие помещичьих земель». Задача Совета — не улаживание конфликта с Родзянко, а привлечение солдат к союзу с восставшими массами, что позволит решить вопрос о власти помимо Временного комитета Думы путем установления демократической республики и создания революционного правительства.
Что же касается самого приказа, то Молотов предложил расценить его как «контрреволюционное выступление, провокационный акт» и потому «предать его уничтожению»[2039]. Большевики уже фактически сформулировали свою позицию, которая вскоре будет звучать как «никакой поддержки Временному правительству». Другой большевик — страховой работник Савинов предложил немедленно арестовать Родзянко.
Выступавшие после него — Б. Богданов, Эрлих и сам Чхеидзе — также согласились с «контрреволюционным характером» приказа, но предложили Родзянко все-таки оставить на свободе. Однако Чхеидзе распорядился, чтобы ни одна винтовка у рабочих и солдат не была отобрана и чтобы контрреволюционные офицеры подвергались аресту[2040]. Между Советом и Временным комитетом произошел первый острый публичный конфликт, которых будет еще очень много.
В самый разгар прений по поводу приказа Родзянко около здания раздалась пулеметная стрельба. Паника, люди в страхе бросились к двери, кто-то начинал бить окна, чтобы прыгать в сад. Крики: «Народную власть расстреливают!» Стрельба прекратилась, и президиуму с преогромным трудом удалось угомонить делегатов. Выяснилось, что какая-то караульная часть просто проверяла свой пулемет.
Заседание Совета продолжалось. Вносились предложения о воззваниях к народу и офицерству; представители продовольственной комиссии доложили о положении с хлебом и без обсуждений получили все испрашиваемые полномочия. Не прошло только одно решение — возобновление движения трамваев единодушно признано преждевременным. Воистину Совет, да и вся страна, освобождаясь от «оков самодержавия», быстро возвращались к своему исконному укладу, начиная походить на казачью вольницу, на огромный вечевой сход.
После заседания Совета вновь собрался его Исполком, но уже не в прежнем закутке за занавеской, а в другой, более просторной комнате с двумя выходами и длинным столом посередине, где прежде заседала финансовая комиссия Думы. За столом появилось и несколько других персонажей, неизвестно как туда попавших во исполнение решения Совета об укреплении его «лицами левого направления». Вновь нескончаемым потоком и в полной суматохе обсуждались вопросы «обороны революции».
А тем временем бюро ЦК большевиков организовало в помещении Совета свой «явочный стол», за которым уже сидел первый секретарь легального ЦК — Елена Стасова. «Там меня увидел В. М. Молотов и дал мне поручение встречать всех большевиков, возвращавшихся из ссылки, и регистрировать их, — вспоминала Стасова. — …Быть секретарем в то время — это значило быть человеком «на все руки». В мои обязанности входило: во-первых, прием товарищей и ответы на их вопросы по всем областям партийной деятельности, снабжение их литературой; во-вторых, ведение протоколов заседаний Центрального Комитета; в-третьих, размножение и рассылка всех директив ЦК; в-четвертых, финансы.
Первое время по выходе из подполья в 1917 году бюро ЦК партии помещалось в Таврическом дворце, а его заседания обычно происходили у меня в комнате на квартире родителей (Фурштадская улица, 20)»[2041]. В помощь Стасовой была выделена Ф. И. Драбкина: «В одном из помещений Таврического дворца мы поставили длинный стол, над которым водрузили плакат с надписью: «Секретариат Центрального Комитета РСДРП(б)». Е. Д. Стасова вела прием посетителей и записывала все, что представляло интерес о положении на местах. Материалы, представлявшие интерес для печати, я обрабатывала и отвозила в «Известия Петроградского Совета», в редакции которой первое время работали Бонч-Бруевич, Величкина (жена Бонч-Бруевича — В. Н.) и другие большевики»[2042]. Появление «явочного стола» заслуживает внимания потому, что именно из него впоследствии вырастет всемогущий Секретариат ЦК, должность Стасовой трансформируется в пост Генерального секретаря, а собрания в ее комнате на Фурштадской — в Политбюро.
Там незаметно начинала формироваться новая власть, которая скоро по историческим меркам будет полностью контролировать ситуацию в Советской России.
А представители власти старой, словно на конвейере, доставлялись в министерский павильон Таврического дворца, которым командовал Керенский. Он собственноручно написал на бланке председателя Думы удостоверение, под которым стояла подпись Родзянко: «Временный комитет поручает члену Государственной думы Керенскому заведование павильоном министров, где находятся особо важные арестованные лица»[2043]. Туда приводили арестованных по «правительственным» ордерам, которые выписывали члены ВКГД, исполкома Совета и их военной комиссии; туда доставляли жертв самочинного революционного правосудия, туда сажали добровольно приходивших госслужащих, стремившихся такого правосудия избежать.
28 февраля были арестованы Голицын, Штюрмер, Курлов, Балк, Хабалов, министры путей сообщения Кригер-Войновский и юстиции Добровольский, начальник Департамента полиции Климович. Около полуночи явился в Думу и попросил его арестовать Протопопов. Своими впечатлениями делился генерал Курлов: «В этом помещении среди других арестованных оказались Б. В. Штюрмер и директор морского кадетского корпуса, адмирал Карцев. Издали я молчаливо поклонился Б. В. Штюрмеру, но немедленно услышал окрик унтер-офицера: «Не кланяться и не разговаривать». Мало-помалу павильон стал наполняться: были приведены Петроградский градоначальник, генерал А. П. Балк, его помощники генерал Вендорф и камергер В. В. Лысогорский, министр здравоохранения Г. Е. Рейн и, наконец, главный начальник военного округа, генерал Хабалов… В течение дня привезли других высокопоставленных лиц, а к вечеру был введен в павильон А. Д. Протопопов, явившийся, как передавали, в Государственную думу добровольно… Обращение с нами было негрубое: нам предложили чаю, бутерброды и папиросы, а также объявили о возможности написать письма, которые будут немедленно переданы родным»[2044]. На следующий день к ним присоединят министра финансов Барка, министра торговли и промышленности Шаховского, бывшего министра внутренних дел Маклакова, генерала Сухомлинова и многих других.
Количество арестованных все прибывало, для их содержания были уже дополнительно отведены хоры большого зала заседаний, буфетные и другие комнаты дворца. Попытка хоть как-то регламентировать аресты будет предпринята только 1 марта, когда член Госдумы Караулов издаст приказ, согласно которому немедленному аресту подлежали лица, нарушавшие порядок и тишину, пьяные, поджигатели, стреляющие в воздух и т. д., чины наружной и тайной полиции и корпуса жандармов, а также лица, проводившие аресты и обыски, не имея на то особых полномочий. Приказ предусматривал задержание царских сановников и генералов, которых надлежало препровождать в Таврический дворец, прочих — в комендантское управление, градоначальство, военную тюрьму[2045]. Еще через день всех задержанных сановников рассадят по камерам Петропавловской крепости.
Спасти их теперь могло только чудо. Или действия Ставки и миссия генерала Иванова.
28 февраля (13 марта), вторник
Миссия Иванова и Ставка
До вечера 28 февраля генерал Алексеев, оказавшийся безраздельным хозяином в Ставке, действовал в соответствии с логикой не только фактического руководителя армии, но и, по большому счету, всей страны, находящейся в тяжелых военных условиях. Он сознавал, что восстание в столице, сопровождаемое солдатским бунтом, более опасно, чем возможное немецкое наступление, а потому следовал приказу императора и снимал с позиций фронтовые части. Не мог Алексеев не понимать и последствий расстройства всего государственного механизма в военное время, хотя, как мы знаем, принадлежал к тому кругу лиц, которые не считали невозможным пожертвовать Николаем II, тем более — его окружением, во благо России. Действуя не спеша, он выжидал развития событий.
Эшелон Георгиевского батальона, полурота Железнодорожного полка и рота Собственного Его Величества полка были отправлены из Могилева около 11 часов утра. Вагон Иванова, выехавшего через два часа, был прицеплен к эшелону в Орше. Права Иванова были определены специальным документом, подписанным Алексеевым и генерал-лейтенантом Кондзеровским: «На основании 12-й статьи Правил о местностях, объявленных на военном положении, мною представляется Вашему Превосходительству принадлежащее мне на основании 29-й статьи Положения о полевом управлении войск право предания гражданских лиц военно-полевому суду по всем делам, направляемым в военный суд, по коим еще не состоялось предания обвиняемых суду»[2046].
Еще из Ставки генерал приказал коменданту Царского Села: «Прошу Вас сделать распоряжение о подготовке помещения для расквартирования в городе Царское Село и его окрестностях 13 батальонов, 16 эскадронов и 4 батарей. О последовавшем распоряжении прошу меня уведомить завтра, 1 марта, на станции Царское Село»[2047]. С дороги Иванов обменивался телеграммами со Ставкой, со штабами Северного и Западного фронтов, с 42-м корпусом, интересуясь отправкой войск и указывая места высадки передовых частей. Рузскому он телеграфировал, что назначенные в его распоряжение части должны высадиться с целью сосредоточения на станции Александровская вблизи Царского Села, где получат дальнейшие указания. Иванов сообщал, что сам намерен прибыть в Царское к 8 утра 1 марта и остановиться на вокзале до выяснения обстановки. Части Западного фронта должны были высадиться на станции Царское Село и ждать его указаний.
Однако Иванов мог и не догадываться, что всей полнотой информации не располагает. Вот что вспоминает генерал Тихменев: «Я уговорился, что буду уведомлять его о движении прочих частей, направляемых из района Северного фронта в его распоряжение, и что он будет телеграфировать непосредственно мне о своем движении.
— Только сомневаюсь я, Ваше Высокопревосходительство, чтобы вы получили мои телеграммы, перехватывать их будут.
Я оказался прав. Сколько помнится, из нескольких посланных Ивановым телеграмм (о чем я узнал от него впоследствии) я получил только одну. А моих телеграмм он не получал вовсе». Позднее Тихменев прочтет свои телеграммы в книге «Палладиум свободы», которую написал комендант Думы, называвший «Палладиумом» Таврический дворец[2048]. Намек Тихменева на то, что передаваемые по военным каналам телеграммы перехватывала Дума, вряд ли оправдан, она в тот момент подобными возможностями не располагала. Зато располагала Ставка, которая способна была информировать кого угодно, включая и Думу.
[2033] Там же. С. 349–350.
[2034] Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 403.
[2035] Энгельгардт Б. А. Революционные дни // Общее дело. 16 марта 1921.
[2036] Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 139.
[2037] Известия. 1917. 1 марта.
[2038] Рафес М. Мои воспоминания // Былое. 1922. № 19. С. 193.
[2039] Токарев Ю. С. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в марте-апреле 1917 г. А., 1976. С. 83–84.
[2040] Орлов К. Записки рабочего революционера. М., 1929. С. 42.
[2041] Стасова Е. Д. Воспоминания. М., 1969. С. 133.
[2042] Драбкина Ф. И. Всероссийское совещание большевиков в марте 1917 года // Вопросы истории. 1956. № 9. С. 4.
[2043] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 264.
[2044] Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 248.
[2045] Известия комитета петроградских журналистов. № 4. 1917.
[2046] Там же. С.79.
[2047] Цит. по: Блок А. Последние дни императорской власти. М., 2005. С. 78.
[2048] Тихменев Н. М. Из воспоминаний о последних днях пребывания императора Николая II в Ставке. Ницца, 1925. С. 17.