«Открытие первого заседания первого Петербургского Совета рабочих депутатов произошло коллективно, сумбурно, одновременно целой группой лиц, в которой были Н. Д. Соколов, К. А. Гвоздев, Эрлих, Панков и другие, имена которых не сохранились в моей памяти, — свидетельствовал Шляпников. — Наконец Н. Д. Соколову удалось уже одному открыть собрание и предложить избрать председателя»[1949]. Были выкрикнуты и тут же без возражения или голосования сочтены избранными и заняли свои места Чхеидзе, Керенский и Скобелев. После этого «Керенский прокричал несколько ничего не значащих фраз, долженствующих изображать гимн народной революции», и выбежал из зала.
Потом выбрали мандатную комиссию в составе Соколова, Эрлиха, Гвоздева. Проверка мандатов проходила в соседней комнате и продолжалась не более четверти часа. Никакой повестки дня утверждено не было, собрание больше напоминало митинг. Во главе стола Матвей Скобелев с холеной белокурой бородой и русыми волнистыми волосами, похожий на светского ухажера; и седобородый и лысоватый Карло Чхеидзе.
Суханов описывал диспозицию: «Вон Шляпников, — он пытается созвать и рассадить около себя своих большевиков. Гвоздев, с огромной шелковой розеткой в петлице, собирает правую вокруг своей «рабочей группы Центр, военно-промышленного комитета». Другие — меньшевики — виднелись около недоумевающей фигуры Чхеидзе, от которого в ответ на бесконечные вопросы доносились обрывки фраз:
— Я не знаю, господа, я ничего не знаю…
Из с.-р. был налицо Зензинов и несколько из тех, кого было привычно видеть вместе с ним — интеллигентов и студентов (будущих правых с-ров)». Левые эсеры-рабочие кучковались возле Петра Александровича. У головы стола Хрусталев-Носарь, пристававший ко всем в президиуме с ценными рекомендациями, почерпнутыми из его опыта руководства Советом в 1905 г.[1950]
В воздухе витал вопрос о власти. Про себя и друг другу его задавали все, но никто не решался вынести на обсуждение Совета. Эсеры и меньшевики не спешили форсировать события, большевиков было мало, и по своему авторитету они уступали представителям других партий. Поэтому борьба пошла не за власть Совета, а за власть внутри Совета при выборах его Исполнительного комитета и председателя. Кто-то из меньшевиков-оборонцев предложил кандидатуру Хрусталева-Носаря. Взвился Шляпников и заклеймил этого сотрудника консервативного «Нового времени» как ренегата социализма, клеветника и антисемита. К этому времени Хрусталев-Носарь успел уже всем в президиуме так надоесть, что призыв большевиков исключить его из списка для голосования встретил полное одобрение. Вместо него меньшевики выдвинули Чхеидзе и Скобелева, эсеры — Керенского, и дальше имена выкрикивались из зала самым неорганизованным порядком: Александрович! Гвоздев! Гриневич! Панков! Сурин! Белении! (Под псевдонимом Белении тогда скрывался Шляпников.) Петров! (Залуцкий).
Избранными считались набравшие больше половины решающих голосов, то есть хватало поддержки чуть больше 20 делегатов. Помимо президиума собрания (Чхеидзе — председатель, Керенский, Скобелев — товарищи председателя) в исполком были избраны: Гвоздев, Гриневич-Шехтер, Панков, Соколов (секретарь исполкома), Александрович-Дмитревский, Беленин-Шляпников, Павлович-Красиков, Петров-Залуцкий, Стеклов-Нахамкес, Суханов-Гиммер, Шатров-Соколовский. Масонами среди них были Чхеидзе, Керенский, Скобелев, Соколов и Суханов[1951]. В идеологическом отношении состав исполкома изначально оказался чрезвычайно левым. Главный организатор Совета Кузьма Гвоздев оказался в изоляции. Как пренебрежительно заметил Суханов, «правую Исполнительного комитета из «выборных» представлял один махровый оборонец Гвоздев». Приближались к нему по взглядам Чхеидзе и Скобелев. Что касается Гриневича, Капелинского, Панкова и Соколовского, то они принадлежали в меньшевикам-циммервальдистам. Близки к ним были формально не принадлежавшие тогда к каким-либо фракциям Соколов, Стеклов и Суханов. Красиков, Александрович и большевики были еще левее.
После оглашения результатов голосования слово взял Шляпников. «Вслед за выборами Временного Исполнительного Комитета я выношу предложение усилить Исполнительный Комитет введением в него партийного представительства. По этому вопросу я успел перекинуться своими соображениями с тт. Залуцким и Молотовым и сделал свое предложение от имени Бюро Центрального Комитета… После краткого обмена мнениями было принято, что три политических партии: 1) Российская Социал-Демократическая партия (большевиков), 2) Российская Социал-Демократическая партия (меньшевиков) и 3) Партия Социалистов-Революционеров — посылают с решающим голосом по три делегата каждая. Из этих трех мест одно место обязательно должно быть предоставлено Петербургским Комитетам партий»[1952]. Шляпников забыл добавить, что в дополнение к этим трем партиям право делегировать представителей, правда только по 2, было распространено также на трудовиков и народных социалистов.
Решили обсуждать продовольственный вопрос, кто-то уже взял слово, но тут раздались крики о том, что не мешало бы выслушать главных героев дня — солдат. Требование с энтузиазмом было поддержано. «Зал слушал, как дети слушают чудесную, дух захватывающую и наизусть известную сказку, затаив дыхание, с вытянутыми шеями и невидящими глазами, — писал Суханов.
— Мы собрались… Нам велели сказать… Офицеры скрылись… Чтобы в Совет рабочих депутатов… велели сказать, что не хотим больше служить против народа, присоединяемся к братьям-рабочим, заодно, чтобы защищать народное дело… Положим за это жизнь. Общее наше собрание велело приветствовать… Да здравствует революция! — уже совсем упавшим голосом добавлял делегат под гром, гул и трепет собрания»[1953].
В этот момент Молотов выкрикнул предложение включить солдат в состав Совета и отныне называть его Советом рабочих и солдатских депутатов. Некоторые современники и историки этот факт оспаривают, доказывают, что предложение это прозвучало не 27 февраля, а 28-го или даже 1 марта. Допускаю. Хотя Николай Суханов в своих воспоминаниях совершенно определенно пишет, что после выступлений солдат «было тут же предложено и принято при бурных аплодисментах слить воедино революционную армию и пролетариат столицы, создать единую организацию, называться отныне Советом рабочих и солдатских депутатов»[1954]. Керенский также припоминал, как 27 февраля «по предложению Молотова было решено, несмотря на протесты меньшевиков и некоторых социалистов — революционеров, обратиться ко всем частям Петроградского гарнизона с предложением направить в Совет своих депутатов»[1955]. Сам Молотов тоже гордился своей инициативой, хотя полагал, что она была просто органическим развитием предыдущей революционной практики большевиков: «По нашей инициативе, по инициативе большевиков, Петроградский Совет рабочих депутатов за какие-нибудь день-два превратился в Совет рабочих и солдатских депутатов. Мы с первого же дня (выделено мною — В. Н.) добивались участия представителей солдат в Совете. И этим был сделан важный шаг вперед после революции 1905–1906 годов. Мы понимали, что это необходимо для установления боевой смычки передовых рабочих с революционным крестьянством, особенно в условиях войны. В этом мы видели залог сплочения революционных сил народа против буржуазно-помещичьего блока реакционных сил в лице Думского Комитета, не выпускавшего государственную власть из своих рук»[1956].
Вслед за «солдатской» частью первого заседания Совета началась «продовольственная». Из доклада Франкорусского выяснилось, что положение с продуктами питания в городе вовсе не катастрофическое. Союзы Земств и Городов, а также интендантство располагали значительным количеством продовольствия. Собрание постановило использовать для снабжения армии и населения все интендантские, общественные и частные запасы. Для проведения в жизнь этого решения была сформирована продовольственная комиссия во главе с Громаном, которая тут же удалилась для работы. Как не без иронии отмечал С. С. Ольденбург, «Таврический дворец превращался не только в боевой штаб, но и в питательный пункт. Это сразу создавало практическую связь между «Советом» и солдатской массой»[1957].
Вслед за этим была создана военная комиссия во главе с левыми эсерами Филлиповским и Мстиславским, которой поручалась не только дальнейшая организация революционных выступлений в армии, но также установление связи с воинскими частями и управление ими.
Некто Броунштейн напомнил собравшимся, что революция еще окончательно не победила — император в полном здравии и остается Верховным главнокомандующим. Президиум вздрогнул и предложил дать директивы о выделении заводами каждого десятого рабочего в отряды милиции и назначении в районы специальных эмиссаров для водворения порядка, борьбы с анархией и погромами. Всего таких эмиссаров было выбрано 10. Функции их были не ясны (скорее всего, они должны были лишь установить связи с районами), да и фамилии только троих или четверых известны (Шляпников, Пешехонов, Сурин, возможно, Демьянов). В начале марта эмиссаров незаметно переименуют в комиссаров.
В связи с вопросом об охране города возникло предложение о воззвании к населению от имени Совета. Потребовалось избрать литературную комиссию. В нее вошли Стеклов, Соколов, Пешехонов, Гриневич и Суханов, тотчас же приступившие к работе. Совет порешил немедленно приступить к выпуску своей газеты, дав рождение «Известиям». Издательские дела были поручены Борису Авилову, Владимиру Бонч-Бруевичу и Юрию Стеклову, которые с отрядом преображенцев отправились занимать лучшую в городе типографию газеты «Копейка», чтобы там начать выпуск газеты.
После полуночи в комнате, отгороженной занавеской от зала бюджетной комиссии, где только что закончилось заседание Совета, собрался его Исполком. На месте председателя Чхеидзе, который держался растерянно, молчаливо, машинально ставя на голосование поступавшие предложения. Шляпников от Бюро ЦК большевиков заявил о введении в состав Исполнительного комитета Молотова, инициативная группа Гвоздева — о вводе Батурского, от «межрайонки» вошел Юренев.
Несмотря на то, что в комнату то и дело вламывались делегации с докладами и требованиями директив, заседание прошло достаточно организованно. Из числа членов Исполкома были назначены уполномоченные, которые должны были создать и районные исполнительные комитеты. Намечены пункты сбора для вооружения рабочей милиции.
Встал вопрос об отношении с Временным комитетом Думы. После непродолжительной дискуссии решено было, что все члены Исполкома должны следить за тем, чтобы «господа Милюковы и Родзянки» не вступили в сделку с царизмом за спиной народа. В тот момент не вызвало серьезных возражений вхождение в состав Временного комитета Керенского и Чхеидзе, которым был дан наказ, чтобы ни одно значимое решение Комитета не было принято без ведома Исполкома.
После закрытия заседания Исполкома на бегу прошло совещание Русского бюро ЦК. Основной вопрос: заседая в Таврическом, не упустить бы выборы в Совет, которые с утра должны были начаться на предприятиях. Залуцкому было поручено связаться с Петербургским комитетом, чтобы его активисты двинулись на фабрики и заводы. Решили также организовать в Таврическом дворце постоянную большевистскую явку — дежурство секретаря или членов Бюро Центрального Комитета.
Кому в итоге принадлежала власть? Никому в отдельности, но сразу — целому ряду учреждений и лиц, распоряжавшихся одновременно. В Таврическом дворце и в столице в целом Совет в тот момент пользовался, пожалуй, не меньшим влиянием, чем ВКГД. Само его размещение в Таврическом дворце придавало Совету легитимность. «В глазах политически неискушенных обывателей из-за непосредственной близости Совета к новому правительству этот институт представлялся им в какой-то мере равнозначным правительству и посему обладавшим властью в пределах всей страны»[1958], — напишет Керенский. И в марте в Таврический дворец шли послания, адресованные в «исполнительный комитет рабочих и солдатских депутатов Государственной думы». В общественном сознании не было привычки к разделению власти. Возникало знаменитое двоевластие, которому суждено было парализовать российский государственный механизм.
Первый серьезный конфликт произошел в первую же ночь, когда Родзянко и Энгельгардт явились в комнату № 42, уже занятую военной комиссией Совета. О дальнейшем поведал Мстиславский. Родзянко с порога произнес:
— Временный комитет Государственной думы постановил принять на себя восстановление порядка в городе, нарушенного последними событиями… Комендантом Петрограда назначается член Государственной думы, полковник Генерального штаба Энгельгардт.
— Штаб уже сложился, — отвечал оказавшийся в комнате Соколов, — штаб уже действует, люди подобрались… При чем тут полковник Энгельгардт!.. Дело сейчас не в водворении порядка, а в том, чтобы сейчас разбить Хабалова и Протопопова. Тут нужны не «назначенцы» от Высокого собрания, а революционеры.
В ответ Родзянко стукнул ладонью по столу:
— Нет уж, господа, если вы нас заставили впутаться в это дело, так уж потрудитесь слушаться!
«Соколов вскипел и ответил такой фразой, что офицерство наше, почтительнейше слушавшее Родзянко, забурлило сразу. Соколова обступили. Закричали в десять голосов. Послышались угрозы. «Советские» что-то кричали тоже. Минуту казалось, что завяжется рукопашная. Не без труда мы разняли спорящих»[1959].
Конфликт разрешился введением представителей Совета в военную комиссию Энгельгардта. В четвертом часу ночи Суханов застал в 42-й комнате уже почти идиллическую картину: «За столом сидел полковник Энгельгардт. Перед ним на столе лежала какая-то карта, — кажется, план Петербурга. Облокотившись на руку, он глубокомысленно рассматривал эту карту, иногда делая замечания и куда-то показывая. Общий вид его не оставлял сомнений: он не знает, что делать со своей картой, и, вообще, не знает, что надо делать и что можно сделать… Рядом с Энгельгардтом сидел морской офицер — с.-р. Филипповский, которого в течение нескольких дней и ночей в любое время я заставал на этом же месте бодрым и работоспособным. Тут же находился Пальчинский, сидел Мстиславский, сменивший теперь свою дневную, конспиративную штатскую одежду на военную форму»[1960].
Это был весь военный штаб нового режима. «Можно сказать с уверенностью, — писал Мстиславский, — если бы в ночь с 27-го на 28-е противник мог подойти к Таврическому дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину силами, он взял бы Таврический с удара — наверняка защищаться нам было нечем»[1961]. В принципе, так же считал и император.
Могилев. Царское Село. Москва
Утро в день революции походило в Ставке на все прочие. Николай II написал супруге: «Как счастлив я при мысли, что увидимся через 2 дня. У меня много дел, и потому письмо мое кратко. После вчерашних известий из города я видел здесь много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов: продовольственного, железнодорожного, угольного и т. д. Это, конечно, совершенно справедливо. Беспорядки в войсках происходят от роты выздоравливающих, как я слышал. Удивляюсь, что делает Павел? Он должен был держать их в руках»[1962].
[1949] ШляпниковА. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 146.
[1950] Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 93–94.
[1951] Масоны и Февральская революция 1917 г. М., 2007. С. 188.
[1952] ШляпниковА. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 148–149.
[1953] Суханов Н. Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 99.
[1954] Там же.
[1955] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 162.
[1956] Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине (к 90-летию со дня рождения) Рукопись. Л. 3.
[1957] Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. Т II. Мюнхен, 1949. С. 241.
[1958] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 163.
[1959] Мстиславский С. Пять дней. М., 1922. С. 17–18.
[1960] Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 114–115.
[1961] Мстиславский С. Гибель царизма. Л., 1927. С. 78.
[1962] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. Й.-Л., 1927. С. 224–225.