Затем Родзянко принялся напрямую обрабатывать Алексеева и командующих фронтами. Спикер направил обширную телеграмму, начинавшуюся словами: «Волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры. Основы их — недостаток печеного хлеба и слабый подвоз муки, внушающий панику, но главным образом полное недоверие к власти. На этой почве, несомненно, разовьются события, сдержать которые можно временно, ценой пролития крови мирных граждан, но которых при повторении сдержать будет невозможно». Нарисовав ужасные последствия всего этого для промышленности, транспорта и обороноспособности страны, Родзянко утверждал: «Считаю необходимым и единственным выходом из создавшегося положения безотлагательное призвание лица, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения… Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно. В ваших руках, Ваше высокопревосходительство, судьба, слава и победы России»[1818]. Полагаю, таким лицом он видел себя.
Эта телеграмма была в тот же день получена командующими армиями Северного, Западного и Юго-Западного фронтов генералами Рузским, Эвертом и Брусиловым. Ответы от них стали поступать уже 27-го. Брусилов просил доложить императору, что «при наступившем грозном часе другого выхода быть не может». Рузский выразил опасения, как бы волнения не перекинулись на армию, а потому «дерзнул» высказать соображения по срочному успокоению населения. Он полагал, что «при существующих условиях меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое временное умиротворение». Эверт телеграфировал, что отказывается вмешиваться в политику, но если сведения о возможности забастовок на железных дорогах справедливы, то нужно срочно принять военные меры для обеспечения перевозок[1819].
Я не склонен недооценивать значение этой телеграммы Родзянко. Очень похоже, что с ее помощью он зондировал настроение высшего военного командования, готовность его прислушаться к советам, исходящим от Думы и ее спикера лично, отказаться от применения силы против восстания. Алексеев же использовал телеграмму, чтобы проверить готовность командующих фронтами оказать прямое давление на императора. Результат зондажа устроил все стороны.
Алексеев доложил телеграмму Родзянко, изъяв из нее предварительно наиболее резкие фразы, Николаю II. Прочитав ее, император якобы сказал Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать»[1820].
Император 26 февраля к 10 утра пошел к обедне. «Церковь переполнена молящимися — генералами, офицерами, командами солдат и простыми прихожанами. Свита Его Величества, генерал-адъютант Алексеев, генерал Кондзеровский — находились в храме. Служил протопресвитер Георгий Шавельский.
После обедни Государь прошел на доклад в генерал-квартирмейстерскую часть, который продолжался недолго. Никаких важных событий за субботу не произошло, и вести от союзных армий были тоже спокойного характера». Разговоров о петроградских событиях Николай не избегал, но вел их только с самыми доверенными лицами — графом Фредериксом, Воейковым, Алексеевым, Ниловым. «На завтраке, по случаю воскресенья, много приглашенных: все наличные иностранцы, т. е. не только военные агенты, но и их помощники. Государь обходил всех, здороваясь, и довольно долго беседовал с английским генералом Вильямсом, которого ценил как высокопорядочного человека, толкового и дельного военного агента. Среди присутствовавших на завтраке шли разнообразные разговоры о печальных событиях в Петрограде, но, по внешности, это был обычный царский воскресный завтрак»[1821], — констатировал Дубенский.
После завтрака царь уединился, чтобы написать письмо супруге, которой поведал то, что другие даже не должны были заметить: «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся 1/4 часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы.
Если это случится еще раз, скажу об этом Федорову. Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определенные инструкции. Только бы старый Голицын не потерял голову!»[1822]. Да, император явно переоценивал свои кадры. Хабалов был не способен действовать быстро, Протопопов, как мы видели, не собирался давать Хабалову никаких инструкций, а Голицын — даже с головой на месте — мало что мог сделать. Около двух часов царь в компании Воейкова, Граббе, герцога Лейхтенбергского и Федорова поехал на прогулку по Бобруйскому шоссе.
А Александра Федоровна была у обедни в церкви Знамения, после чего посетила могилу Распутина. Над ней уже возвышался довольно массивный сруб — это Вырубова строила часовню. Вернувшись во дворец, в костюме сестры милосердия императрица обошла больных детей, у всех жар увеличился. За этими занятиями она даже не нашла времени выслушать генерала Гротена, которого вновь посылала к Протопопову за новостями. Глава МИД прислал обширное письмо, содержанием которого она не преминула поделиться с мужем: «В городе дела вчера были плохи. Произведены аресты 120–130 человек. Главные вожаки и Лелянов привлечены к ответственности за речи в Гор. Думе. Министры и некоторые правые члены Думы совещались вчера вечером (Калинин писал в 4 часа утра) о принятии срочных мер, и все они надеются, что завтра все будет спокойно. Те хотят строить баррикады и т. д… Но мне кажется, все будет хорошо. Солнце светит так ярко, и я ощущала такое спокойствие и мир на Его дорогой могиле! Он умер, чтобы спасти нас»[1823].
Приблизительно в то же время, когда царица отправляла свое письмо, в Царском Селе появился генерал Спиридович. Он вломился в единственное место, откуда мог переговорить по прямому проводу с Воейковым — в его частную квартиру. Замысел удался. «Я высказал мнение, что департамент (полиции — В. Н.) не знает, что в действительности происходит, что Думу надо распустить, волнения подавлять вооруженной силой, но, прибавлял я, для этого нужно, чтобы Государь был здесь — все будут делать свое дело, как следует. Без него все будет плохо, — вспоминал Спиридович. — Генерал Воейков любезно поблагодарил меня за информацию, и мы распрощались»[1824]. Припомнит этот разговор и дворцовый комендант. «То обстоятельство, что, передавая мне эти сведения, полученные от Департамента полиции, генерал Спиридович не сказал мне ничего утешительного от себя лично, еще больше утвердило меня в убеждении, что положение безвыходно, так как мнение генерала Спиридовича я высоко ценил, считая его за человека умного, преданного, хорошо разбирающегося в подобных вопросах, искренне сожалел, что А. Д. Протопопов, несмотря на неоднократные мои к нему обращения, не согласился на назначение Спиридовича петроградским градоначальником»[1825].
В тот день Воейков по-прежнему бездействовал. Впрочем, одну удивительную вещь он сделал: отпустил в отпуск руководителя личной охраны императора. «В воскресенье утром поразил меня начальник дворцовой полиции полковник Герарди: вместо доклада об имевшихся у него касательно последних событий сведений он, страшно расстроенный, обратился с просьбой разрешить ему немедленно уехать в Царское Село, передав исполнение обязанностей на Ставке своему помощнику Н. А. Гомзину… Увидев, что Герарди совершенно потерял голову, я счел за лучшее отстранить его от исполнения ответственных обязанностей, нести которые он в подобном состоянии был уже неспособен»[1826]. Крысы побежали с корабля.
Николай же после вечернего чая принял сенатора Трегубова, с которым пробеседовал до обеда. После этого, по свидетельству Мордвинова, «мы — адмирал Нилов, граф Граббе и я, по предложению Его Величества, сыграли две партии в домино, но Государю, видимо, было не по себе, и мы вскоре разошлись»[1827]. Царь отправился к себе, чтобы ответить на полученные от жены послания. «Сердечно благодарю за телеграммы. Выезжаю послезавтра. Покончил здесь со всеми важными вопросами. Спи спокойно. Да благословит вас всех Бог»[1828].
Был ли Николай II неадекватен в своем ощущении реальности? Не думаю. Я скорее склонен согласиться с Сергеем Мельгуновым, который писал: «Мало кто видел в петербургском бунте реальную прелюдию к революции… Царь был «слеп» не более других»[1829]. И подтверждений тому можно найти множество в свидетельствах о событиях вечера 26 февраля.
Не были уверены, куда идет дело, большевики. Все их наличное руководство вновь на Сердобольской, дом 35. «На объединенном заседании Русского бюро, Петербургского комитета и Выборгского районного комитета вечером 26 февраля присутствовали 16 человек, 14 из которых пришли с Выборгской стороны»[1830]. По предложению Русского бюро функции ПК в связи с арестами его членов были переданы Выборгскому районному комитету. Шляпников пишет о заседании какую-то невнятицу, но, судя по всему, между ним и представителями ПК произошло столкновение по поводу создания вооруженных рабочих дружин. Он считал опасным вооружать рабочих и превращать их в мишень для войск.
Вряд ли была уверенность в исходе событий у Керенского и его коллег, хотя они продолжали лихорадочно углублять революционный процесс. Отделение по охранению общественной безопасности и порядка докладывало Протопопову: «По полученным Охранным отделением агентурным сведениям, сегодня в 8 часов вечера в доме Елисеева на Невском проспекте предположено устройство тайного собрания представителей революционных организаций, с участием члена Государственной думы Керенского и присяжного поверенного Соколова, для обсуждения вопроса о наилучшем использовании в революционных целях возникших беспорядков и дальнейшем планомерном руководстве таковым. Собрание это предположено арестовать»[1831]. Никто это собрание — оно вполне могло быть встречей ложи — так и не арестовал.
В воспоминаниях самого Керенского это событие трансформировалось в собрание на его квартире между шестью и семью вечера информационного бюро левых партии, в котором участвовали эсеры, меньшевики, большевики, народные социалисты и трудовики. «На том самом заседании люди, несколько часов назад представлявшиеся самыми непоколебимыми революционерами, категорически доказывали, что революционное движение идет на спад, рабочие проявляют пассивность, не откликаются на солдатские демонстрации, которые абсолютно не организованы и неуправляемы, что революция любого типа в данный момент невозможна, и мы должны сосредоточить все усилия на пропаганде, единственном способе подготовки к серьезному революционному движению. Таковыми были позиция и мнение лидеров самых крайних революционных партий накануне дня, когда вспыхнула революция»[1832]. Эсер Зензинов в воспоминаниях, набросанных сразу после революции, подтверждал, что она «ударила, как гром с неба, и застала врасплох не только правительство, но и Думу, и существующие общественные организации»[1833].
В комнате № 11 Таврического дворца заседало бюро Прогрессивного блока под председательством левого октябриста Сергея Шидловского. От кадетов — Милюков и Шингарев, от октябристов-земцев граф Дмитрий Капнист, от центра — Владимир Львов, от националистов-прогрессистов Половцев—2-й и Шульгин. Все ругали власть. Но на что решиться? Шульгин, со слов которого известен этот эпизод, предложил хотя бы составить от имени блока список имен, способных составить правительство народного доверия. «Последовала некоторая пауза. Я видел, что все почувствовали себя неудобно. Слово попросил Шингарев и выразил, очевидно, мнение всех, что пока это еще невозможно. Я настаивал, утверждая, что время уже пришло, но ничего не вышло, никто меня не поддержал, и списка не составили. Всем было — «неловко»… И мне тоже»[1834].
Не было острого ощущения опасности и у фракции центра Государственного совета, которая под председательством барона Меллер-Закомельского заседала в клубе общественных деятелей на Мойке, обсуждая повестку дня заседания, запланированного на 28 февраля. «Распределялись роли участников по отдельным законопроектам, общее отношение группы к таковым, и при всем желании восстановить в памяти какое-либо «особое» тревожное настроение по поводу текущих событий в этот вечер я не могу, — писал князь Александр Голицын. — …Все были возмущены полным бездействием власти и командующего войсками генерала Хабалова. И тем не менее, повторяю, никто не придавал того особого значения событиям, которые характеризуются выражением «начало конца». Обнаружив при выходе из клуба вооруженных людей, «мы разошлись совершенно спокойно, думая, что власть, наконец, принимает нужные меры»[1835]. Дверь клуба выходила на Конюшенный мост, недалеко от того места, где взбунтовались запасные Павловского полка…
Не ждали революции и руководители правоохранительных органов. Вечером Протопопов пришел на обед к Васильеву. Туда же был вызван начальник Охранного отделения Глобачев, вспоминавший: «Я застал Протопопова и Васильева за кофе, только что окончившими обед. Беседа шла за столом, естественно, на животрепещущую тему о последних событиях. Я доложил о происшествиях дня, бывших эксцессах и о настроениях войсковых частей, придавая этому огромное значение. Но по Протопопову не было видно, что его очень это озабочивало, чувствовалось только повышенное настроение после хорошего обеда. Из слов Протопопова можно было понять, что он всецело полагается на Хабалова и уверен, что всякие беспорядки будут подавлены… Уезжая от Васильева, я так и не мог понять, зачем меня, собственно, вызывали в такой серьезный момент. Ведь не для того, чтобы провести время за чашкой кофе»[1836]. Впрочем, и сам Глобачев, как полагали его коллеги, был не на высоте положения. «Начальник охранного отделения уезжал от министра (Протопопова — В. Н.) обескураженным, — замечал Спиридович. — Он был хорошим жандармским офицером, но не для боевого времени. Он не мог убедить министра, заставить его действовать, как это делал в первую революцию полковник Герасимов. Да, но тогда и министрами были Дурново и Столыпин. Они понимали все»[1837].
Васильев тоже вспоминал тот вечер: «После того, как мы покончили с текущими делами, мы долго по-дружески беседовали вместе с женой, моим братом и моим другом Гвоздевым, который был впоследствии безжалостно убит большевиками. Министр в тот вечер показал себя с лучшей стороны как прекрасный собеседник и воспитанный человек. В десять вечера Протопопов покинул меня, чтобы принять участие в заседании кабинета министров»[1838].
Правительство было настроено более решительно, чем предыдущей ночью, хотя это его заседание на квартире Голицына носило характер частного совещания. На нем были приняты две очень серьезные меры. Во-первых, премьер дал ход высочайшему указу о прекращении занятий Государственной думы и Государственного Совета. Родзянко вскоре нашел у себя на квартире отпечатанный текст указа: «На основании статьи 99-й Основных государственных законов повелеваем: занятия Государственной думы прервать с 26 февраля сего года и назначить срок их возобновления не позднее апреля 1917 года, в зависимости от чрезвычайных обстоятельств. Правительствующий сенат не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение»[1839]. Таким же указом были прерваны занятия Государственного Совета.
Во-вторых, в Петрограде вводилось-таки осадное положение. Что это значило, мало кто себе представлял, форма распоряжения не обсуждалась. Заседание затянулось и на следующий день. «После полуночи меня по телефону тоже вызвали в дом Голицына, — вспоминал Васильев. — Там я нашел все правительство в сборе, и меня попросили детально описать политическую ситуацию в данный момент, в том числе, как развивается революционное движение и какие контрмеры принял Департамент полиции. Я, насколько мог без документов, долго объяснял министрам зловещую связь, возникшую между Думой и главнокомандующим армией (имелся в виду начальник штаба главнокомандующего Алексеев — В. Н.), потом сделал несколько замечаний о революционной пропаганде среди молодых резервистов и транспортников; и подытожил утверждением, что теперь, когда лидеры самых ярых бунтовщиков арестованы (дополнить)»[1840].
Генерал Спиридович ехал домой по ночному Петрограду из Охранного отделения под свежими впечатлениями от увиденного и услышанного там, в том числе от Глобачева. Он только что видел, как один из руководителей агентуры на всякий случай уничтожал все документы, касавшиеся секретных сотрудников. «На улицах было пустынно. Полиции не было. Изредка встречались патрули и разъезды. Спокойно, зловеще спокойно. Но неспокойно в казармах. Всюду ведутся разговоры о событиях дня, обсуждают стрельбу по толпам, бунт «павловцев». Смущены не только солдаты, но и офицеры. Офицеры увидели за день на улицах полную неразбериху: нет руководства, нет старшего начальника. Павленков, которому пытаются дозвониться, даже не подходит к телефону. Офицеры критикуют и бранят высшее начальство»[1841]. Достаточно было одной только искры…
Глава 13
РЕВОЛЮЦИЯ
27 февраля (12 марта), понедельник,
и ночь на 28 февраля (13 февраля), вторник
Если бы не Октябрь, именно 27 февраля отмечалось бы как День Революции. Все происходившее до этого в Петрограде — а нигде больше беспорядков не наблюдалось — можно охарактеризовать скорее как забастовки, демонстрации и голодные бунты. Революционное звучание, которое пытались им придать сами революционеры, отражало, скорее, их собственные чаяния. 27-го все изменилось.
Военный мятеж и старая власть
Во многих казармах ночью не спали, переживая день вчерашний и предугадывая день грядущий. Революцию начнет учебная команда лейб-гвардии Волынского полка. Накануне она активно действовала на Знаменской площади и на Николаевской улице, не раз стреляя в толпу. Солдаты слышали революционных агитаторов, просьбы и увещевания простых рабочих, студентов, женщин, которые умоляли не прогонять, не убивать… Всю ночь — тихие разговоры по кроватям, на нарах. «И в момент наивысших мучений, невыносимого страха перед наступающим днем, задыхающейся ненависти к тем, которые навязывают палаческую роль, раздаются в казарме первые голоса открытого возмущения, и в этих голосах, так и оставшихся безымянными, вся казарма с облегчением, с восторгом узнает себя. Так поднялся над землею день крушения романовской монархии»[1842], — напишет с присущим ему пафосом действительный знаток пролетарской и солдатской психологии Лев Троцкий (который в тот день, правда, был в Нью-Йорке).
Был ли бунт запасных частей напрямую связан с конкретной деятельностью кого-либо из многочисленных заговорщиков? На то никаких прямых указаний нет. Есть только предположения. В частности, видный меньшевик Николай Иорданский в 1928 году напишет: «Я предполагаю, что восстание 27 февраля в его первой стадии получило направление от неисследованной до сих пор военной организации, связанной с заговором кружка либеральных генералов и анти-династической группы Военно-промышленного комитета… Общая наметка первоначальных операций несомненно могла быть известна и той небольшой части солдат, которая находилась в сношениях с заговорщиками и имела возможность тайно получить указания от руководящей группы, из осторожности державшейся в тени… Быть может, именно в ночь с 26 на 27 февраля заговорщики в полках питерского гарнизона приняли последние решения и наметили первые выступления»[1843]. Здесь прямое указание на возможную роль «младотурецкого» кружка Гучкова и руководимого им ЦВПК. Узнать что-то большее вряд ли удастся.
Во второй роте учебной команды Волынского полка взводные командиры собрались ночью у кровати старшего унтер-офицера Кирпичникова, бывшего рабочего с Путиловского завода. «Отцы, матери, сестры, братья, невесты просят хлеба. Мы их будем бить? Вы видели кровь, которая лилась по улицам? Я предлагаю завтра не идти. Я лично — не хочу»[1844], — произнес Кирпичников. С ним согласились, сговорившись не подчиняться приказам. Команду подняли раньше обычного. Взводные провели разъяснительную работу с личным составом: все согласились слушаться команд Кирпичникова. Выстроились, каптенармус притащил ящики с патронами, набили ими карманы и сумки. Пришедший в казарму в седьмом часу начальник учебной команды штабс-капитан Дашкевич, как обычно, поздоровался. Ответом было громогласное «Ура!».
— Что это значит?! — закричал Дашкевич.
[1818] Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 5–6.
[1819] Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 528–529.
[1820] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 59–60.
[1821] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С >15.
[1822] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. С. 223–224.
[1823] Там же. С. 222.
[1824] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 530.
[1825] Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 222.
[1826] Там же. С. 221.
[1827] Мордвинов А. А. Последние дни императора. С. 91.
[1828] Переписка Николая и Александры Романовых. Т 5. С. 224.
[1829] Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 178, 179.
[1830] Лонгли Д. Некоторые нерешенные вопросы истории Февральской революции 1917 г. // Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994. С. 232–233.
[1831] ГАРФ. Ф. 1788. On. 1. Д. 74. Л. Зб-об.
[1832] Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 15.
[1833] Дело народа. 15 марта 1917.
[1834] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 432, 433.
[1835] Князь А. Д. Голицын. Воспоминания. М., 2008. С. 379, 380.
[1836] Глобачев К. И. Правда о русской революции. С. 122.
[1837] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 532.
[1838] Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка». Т 2. С. 473.
[1839] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 63.
[1840] Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. С. 437–438.
[1841] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 535.
[1842] Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. Февральская революция. М., 1997. С. 141.
[1843] Иорданский Н. И. Военное восстание 27 февраля // Молодая гвардия. № 2. 1928. С. 170–171.
[1844] Былое. № 5–6. 1917. С. 10.