Приказ Хабалова последовал в то время, когда ситуация стремительно ухудшалась: толпы протестующих становились все более радикальными и политизированными. Со второй половины дня в толпе замелькали красные флаги, впервые раздались выкрики: «Долой войну!», «Долой самодержавие!», а в акциях протеста принимали участие все более разнообразные слои населения.
Как и накануне, слабину дали казаки. «Около 3 часов дня толпа, двигавшаяся по Невскому проспекту по направлению к Знаменской пощади, впереди которой рассыпным строем ехали казаки (около полусотни), прорвалась на площадь. Толпа эта была встречена 15 городовыми конно-полицейской стражи, пытавшимися ее рассеять, но, встреченные визгом, свистом, криками и градом поленьев, камней и осколков льда, лошади испугались и понесли своих всадников назад. На месте остались казаки, в присутствии которых у памятника императору Александру III произошло митинговое собрание, откуда слышались возгласы: «Да здравствует республика, долой войну, долой полицию», а также крики «ура» по адресу бездействовавших казаков, которые отвечали толпе поклонами»[1761]. Таков был взгляд со стороны полиции. Шляпников, похоже, был участником того же митинга, но со стороны протестовавших: «Во время речи на толпу шагом двигался взвод казаков. Толпа не дрогнула. Только лица, стоявшие близко от тротуаров, потеснились ближе к домам. Оратор смолк, все ждали, как поведут себя казаки. Наступила глубокая тишина, раскалываемая звоном конских подков. Тысячи глаз следили за каждым движением подъезжавших казаков… Не знаю, что подействовало на казаков — передалось ли им напряженное состояние тысяч устремленных на них, молчаливых, но много говорящих взглядов или то был сознательный шаг, но только взвод тихим шагом рассыпным строем, разделившись одиночно, но порядком прошел через толпу… С тротуаров последовали возгласы — браво и аплодисменты… Армия с нами, пронеслось в толпе»[1762].
Далеко не вся армия была с протестующими. Но и руководители лояльных частей испытывали уже серьезные затруднения. Как всегда определенен полковник Дмитрий Ходнев, несший службу с подразделением Лейб-гвардии Финляндского полка на Васильевском острове: «В тот день впервые можно было заметить в толпе забастовщиков солдат и матросов, которые принимали участие в безобразиях. Задерживать их было крайне трудно, т. к. толпа помогала им скрываться или просто не выдавала, если полицейский наряд был слабее состава, — что случалось почти всегда… К забастовщикам стали примыкать и студенты, до того дня державшиеся в стороне от революционных вспышек… В это время явился околоточный и доложил, что от Большого проспекта, по 6-й Линии, — к Николаевскому мосту движется толпа в несколько тысяч человек с красными флагами и плакатами с революционными надписями, настроенная очень вызывающе, желающая прорваться на ту сторону Невы. Ввиду всего этого я решил, не допуская толпу до набережной, рассеять ее на 6-й Линии конной атакой, употребив для этой цели наряд от донских казаков, бывший в моем распоряжении. Отдав соответствующие приказания подхорунжему… велел все-таки, на всякий случай прапорщику Басину вывести со двора полуроту и быть готовым загородить толпе путь на мост.
Каково же было мое изумление и негодование, когда казаки спокойно пропустили толпу, которая махала им флагами, платками и шапками, выкрикивали слова приветствий… Демонстранты, пропустив казаков (которые после этого ко мне и не вернулись), снова быстро сомкнулись и с неистовым криком, бегом ринулись на мост. Я видел, как полурота, с винтовками на-руку, — впереди с обнаженной шашкой прапорщик Басин, — бросилась навстречу толпе и начала энергично действовать прикладами… Ни один демонстрант не вступил на мост, многие были задержаны и арестованы, все же толпа рассеяна… С обеих сторон оказались легко раненные и ушибленные. Из толпы были одиночные выстрелы»[1763].
Очевидная мягкость и нерешительность части силовых структур немедленно сообщала уверенность толпе, над которой уже витал дух вседозволенности. Все больший вклад в ее радикализацию стали вносить и революционеры из социалистических партий, подключившиеся к массовому движении. Члены Русского бюро ЦК большевиков, вновь собравшиеся на квартире Павлова, «приняли решение развивать движение в сторону вовлечения в него солдатской массы и отнюдь не ограничивать это выступление каким-либо механическим постановлением, определяющим всеобщую стачку трехдневной, как это было в моде у Петербургского Комитета»[1764], — писал Шляпников. Тогда же был взят курс на братание рабочих с солдатами, который стал немедленно претворяться в жизнь. Вокруг солдатских казарм, около патрулей появились рабочие и, что более важно, молодые работницы и курсистки, вступавшие с солдатами первоначально в невинные беседы. Разложение армии в столице началось.
К вечеру рабочие демонстранты покинули центр города. Последнее полицейское донесение зафиксировало: «Двигавшаяся по Невскому проспекту толпа рабочих в числе около 3000 человек остановилась у дома № 80 и выслушала речь оратора, призывавшего к ниспровержению существующего строя и предлагавшего собраться завтра, 25 сего февраля, в 12 ч. Дня у Казанского собора»[1765]. Всего 24 февраля бастовало от 158,5 до 197 тысяч рабочих. За два дня ранения получили 28 полицейских и военнослужащих.
Выступления протеста уже более активно обсуждались в Государственной думе. В первой половине дня в повестке дня стоял продовольственный вопрос, результатом обсуждения которого стал запрос в правительство о мерах, предпринимаемых для нормализации ситуации с хлебом в Петрограде. Но вот на трибуну поднялся депутат священник Крылов: «Я видел сейчас, что громадная масса народа залила, буквально залила всю Знаменскую площадь, весь Невский проспект и все прилегающие улицы». Крылов призвал дать хлеб населению, «а не заставлять голодных людей с самого утра и до ночи стоять на морозе, ища и добывая себе какой-нибудь несчастный кусок хлеба»[1766]. И тут Думу прорвало. Один за другим стали подниматься на трибуну записные ораторы либеральных и левых фракций для антиправительственных заявлений.
Выступавший от кадетов кадет Родичев выступил достаточно традиционно, просто потребовав смены власти: «Мы требуем призыва к ней людей, которым вся Россия может верить, мы требуем, прежде всего, изгнания оттуда людей, которых вся Россия презирает». От меньшевиков слово взял Чхеидзе, который фактически солидаризировался с прозвучавшим днем ранее выступлением Керенского, высказавшись за поддержку Думой начавшихся выступлений протеста и за необходимость их возглавить. «Улица заговорила, единственное, что остается теперь в наших силах, единственное средство — дать этой улице русло, идя по которому и организуясь, ей дана была бы возможность иметь то самое правительство, которое ей нужно». Керенский и сам взял слово, продолжая гнуть свою линию. Он утверждал, что начавшееся движение ведет страну к анархии, «разум страны гаснет, когда захватывают ее стихии голода и ненависти». Керенский предостерегал думское большинство против того, чтобы «бросать упреки массам в измене и провокации… Будьте осторожны, не трогайте теперь той массы, настроение которой вы не понимаете». В лице Думы и общественных организаций надо создать «оплот против стихии разнузданных страстей», организовав «массы, которые сейчас ходят в затмении по улицам»[1767].
Настроение же большинства представителей Прогрессивного блока было вовсе не столь возбужденным и революционным. Испуг от происходящего и полной неопределенности сказывался. Он наглядно проявился на проходивших в тот день торжествах по поводу годовщины газеты «Речь», куда были приглашены все знаковые депутаты от Блока. Как рассказывал кадет Гессен, мероприятие больше походило на поминки: «Шампанское не могло разогнать угрюмого настроения, развязать языки, не о чем было спорить и говорить, и неловко было смотреть в глаза друг друга, поставить вопрос, что значат доносившиеся с улицы выстрелы, пытавшиеся рассеять народное скопление»[1768]. Дума как институт заняла испуганно-выжидательную позицию.
Исполнительная власть и силовики почти весь день интенсивно заседали.
Хабалов созвал у себя на квартире совещание, на котором присутствовали Балк, полковник Павленков, городской голова Делянов, Глобачев и начальник жандармского отделения Клыков. Решили, во-первых, следить за более правильным распределением муки по пекарням. Хабалов предложил Делянову возложить эту обязанность на городские попечительства о бедных, а также на торговые и санитарные попечительства. Во-вторых, в ближайшую ночь провести обыски и арестовать уже намеченных к этому Охранным отделением революционеров из числа меньшевиков и большевиков. В-третьих, вызвать в подмогу явно не справлявшемуся 1-му Донскому полку запасную кавалерийскую часть.
К стрельбе Хабалов по-прежнему умолял не прибегать. Зато дал распоряжение председателю военно-цензурной комиссии генералу Адабашу не допускать публикации в газетах известных нам речей Родичева, Чхеидзе и Керенского. Адабаш сделал соответствующий запрос Беляеву и получил резолюцию: «Печатать в газетах речи… завтра нельзя. Но прошу не допускать белых мест в газетах, а равно и каких-либо заметок по поводу этих речей»[1769]. Военные власти все еще не понимали, с чем имели дело: им виделись локальные волнения, а не полноценный бунт.
Премьер Голицын выехал в час дня из дома на заседание Совета министров. Путь его лежал по Караванной, где никаких протестующих не было. Заседание прошло по заранее запланированной повестке дня, о волнениях никто не говорил. Однако Родзянко, который вместе с Риттихом объехал город, требовал от Голицына и Беляева созвать экстренное совещание для решения продовольственной проблемы. Премьер согласился, тем более что возвратиться домой на Моховую тем же путем ему было уже невозможно.
Экстренное заседание Совета министров с участием председателей Госдумы и Госсовета, городского головы и председателя губернской земской управы собралось в шесть вечера в Мариинском дворце. Был приглашен Хабалов, который находил положение серьезным, но верил в свою способность прекратить беспорядки. После отъезда Хабалова слово взял Протопопов, который (по его более поздним покаянным показаниям следственным органам) сказал, что «движение рабочих носит массовый характер, что вожаков у них нет, и выразил надежду на прекращение беспорядков силами полиции и войск. Кн. Голицын поставил вопрос, как поступить с Государственной думой. Следует ли ее распустить или прервать ее занятия? Члены Совета знали, что Дума имеет влияние как в рабочей, так и военной среде и идет вместе с народом. Некоторые министры (в том числе и я) считали, что организаторы рабочего движения имеются среди членов Государственной думы, и находили ее влияние опасным. Все же роспуск был единогласно отклонен, было решено, до объявления указа о перерыве занятий, сделать попытку склонить Прогрессивный блок к примирению с правительством и общими усилиями успокоить народное волнение»[1770]. Переговоры с думцами было поручено вести Покровскому и Риттиху, которые должны были встретиться с Милюковым, Маклаковым и Савичем и на следующий день доложить Совету о результатах своих переговоров.
Более того, было решено сделать решительный шаг навстречу Думе. На протяжении многих месяцев она безуспешно добивалась передачи продовольственного дела в Петрограде из рук центрального правительства в ведение городского самоуправления. Теперь Совет министров согласился на это, возложив соответствующие полномочия на Городскую думу[1771]. Полагаю, толку от такого решения было чуть, учитывая, что гордума была способна на обеспечение столицы продовольствием еще меньше, чем правительство. Зато в ней сидели милые сердцу земгоровцев и Прогрессивного блока персонажи. Воспрянувшее духом руководство Государственной думы решило не останавливаться на достигнутом.
А сам Протопопов с заседания кабинета поехал в градоначальство: «Хотел видеть А. П. Балка и начальников воинских частей, собранных у него, и узнать их настроение. А. П. Балк был серьезен, но спокоен; он понимал опасность положения. Я обошел всех начальников воинских частей и поговорил с ними; видел и своего товарища, полковника А. А. Троилина, командовавшего отрядом донских казаков; он был немного смущен вялыми действиями своих солдат. В общем, я вынес впечатление, что начальники воинских частей постараются прекратить беспорядки. Это меня ободрило. Дома меня ждал А. Т. Васильев; он мне сказал, что положение более запутано, чем казалось, что он поручил ген. Глобачеву собрать новые сведения; все же надеется, что народ может еще успокоиться».
Поздно ночью министр внутренних дел составил телеграмму Воейкову для передачи императору: «Вчера в Петрограде начались беспорядки рабочих. Причина — опоздавшая выпечка хлеба, ложные слухи об отсутствии в городе муки. Имеется запас на 20 дней. Распорядился увеличить отпуск муки пекарям. Движение рабочих не сорганизовано. Связь между рабочими и оппозицией Государственной думы пока не возобновлена. Роспуск Думы отклонен; решено прервать занятия. Вызванные войска честно исполняют свой долг. Есть надежда, что завтра рабочие встанут на работу. В Москве все спокойно»[1772].
25 февраля (10 марта), суббота
С утра Петроград местами напоминал военный лагерь. Не перекрестках еще тлели костры, у которых ночью грелись военные патрули. На рассвете началось движение войск, части гарнизона занимали отведенные им места. Усиленные военные и полицейские кордоны были сосредоточены у мостов. Власти готовились к серьезным столкновениям, и не зря.
В этот день были все основания говорить о начале всеобщей забастовки. МВД оценивало число бастовавших в 201 тысячу, сводки полицейских участков — в 240 тысяч, советские историки — в 300 тысяч минимум[1773]. При том, что общее число пролетариев в городе не превышало полумиллиона, а лиц наемного труда — миллиона. Столкновения стали куда более ожесточенными, с обеих сторон спорадически применялось оружие, появились жертвы, полилась кровь.
Восемь градусов мороза, легкий снежок. В 9 утра рабочие Обуховского сталелитейного завода после митинга вышли на улицу с транспарантами «Долой самодержавие! Да здравствует демократическая республика!», и десятитысячная толпа двинулась в центр, подхватывая по дороге рабочих других предприятий. Волнения охватили городские окраины, забастовали фабрики Охты, Новой деревни, Колпина.
Около 10 утра демонстрация в несколько тысяч человек подошла к Александровскому мосту. «Навстречу этой толпе с полусотней казаков и городовыми конной стражи выехал полицмейстер пятого отделения (Выборгская сторона — В. Н.) полковник Шалфеев, который, устроив у Симбирской улицы заслон из казаков и конных городовых, подъехал к толпе и предложил ей разойтись. Здесь толпа набросилась на полковника Шалфеева, стащила его с лошади и стала наносить ему удары ломиком и толстой палкой, причинив ему перелом лучевой кости правой руки, раздробления переносицы и несколько повреждений кожных покровов на голове. Поднятый городовыми полковник Шалфеев в тяжелом состоянии отвезен в военный госпиталь». Он не выжил.
«С 11 часов утра в центральной части Невского проспекта стали появляться в одиночку небольшими группами бастующие рабочие, которые до 12 часов дня рассеивались конными городовыми, бывшими в распоряжении участковой полиции в числе 40 человек под командой полицейского офицера корнета Доморацкого, — сообщали из 1 — го участка Казанской части. — Около 1 часа дня к Казанскому мосту подошла с пением революционных песен толпа рабочих, которая была встречена бросившимися в атаку, с обнаженными шашками, вышеупомянутыми конными городовыми под командой корнета Доморацкого и сотней 4 Донского казачьего полка. В рассеивании этой толпы принимали участие и 1 1/2 роты 3 стрелкового запасного батальона». Картину происходившего в центре дополняет донесение полиции 1-го участка Литейной части, в зоне ответственности которого «на Невском проспекте в течение всего дня также двигались толпы рабочих, подростков и учащихся, большей частью студентов психоневрологического института. Толпы эти рассеивались войсковыми конными частями, конными жандармами и конно-военной стражей, действовавшей изредка холодным оружием. Отношение толпы к чинам полиции было весьма враждебно»[1774].
Обилие студентов на улицах объяснялось тем, что 25 февраля объявили забастовку учащиеся Петроградского университета, за которым незамедлительно последовали другие вузы. В записке Департамента полиции говорилось: «В среде учащихся высших учебных заведений наблюдается полное сочувствие движению; в стенах заведений происходят сходки, руководимые ораторами. Учащиеся принимают участие в беспорядках на улицах»[1775].
Во второй половине дня сводки отражали только растущее ожесточение. Городовым все чаще приходилось обнажать шашки и стрелять в воздух. Все больше сообщений о разоружении, избиении полицейских чинов, причем при индифферентном отношении к этому со стороны военнослужащих. Электризующий эффект произвел инцидент на Знаменской площади, где толпа стащила с лошади полицейского пристава Крылова и зарубила его собственной шашкой, сопровождавшие его казаки на подмогу не поспешили. Весть об этом моментально облетела весь город, причем в редакции: пристава зарубили казаки (не исключено, что так оно и было). Разоружение полицейских стало лозунгом дня, из толпы полетели камни, куски льда, раздались револьверные выстрелы. Появились жертвы и среди демонстрантов.
Настроение становилось все более возбужденным — у одних, и все более тревожным — у других.
Думское большинство продолжало пребывать в испуганной задумчивости. «Мы были рождены и воспитаны, чтобы под крылышком власти хвалить ее или порицать… Мы способны были, в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… при условии, чтобы императорский караул охранял нас… Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала — у нас кружилась голова и немело сердце»[1776], — откровенничал о преобладающих настроениях депутатов Василий Шульгин. Лидер прогрессистов Ефремов вспоминал совместное собрание с кадетами и социалистами утром 25 февраля, на которое с «хорошей новостью» с митинга рабочих и кронштадтских матросов явился меньшевик Соколов, сообщивший, что митинг «решил ждать до Пасхи, не делая революции. Все вздохнули спокойнее и разошлись в уверенности, что хоть завтра ничего решительного не произойдет»[1777].
Государственная дума собралась в тот день на пленарное заседание. Оно окажется последним. И едва ли не самым коротким. Риттих известил, что правительство готово немедленно передать продовольственное дело городскому самоуправлению, подтвердив при этом, что в городе имеется достаточный запас муки. «Стремясь как можно скорее утвердить законопроект о передаче продовольственного снабжения объединенной комиссии Союзов городов и земств, члены Думы начали заседание в одиннадцать утра и прервали его в 12 ч. 50 мин., назначив очередное заседание на одиннадцать часов утра 28 февраля, — вспоминал Керенский. — Для всех было очевидно, что судьба Думы висит на волоске, что она наверняка будет либо распущена, либо ее заседания будут перенесены на более поздний срок. Чтобы не дать застичь себя врасплох, Думе следовало любой ценой продолжить сессию. Левая оппозиция настаивала на проведении следующего заседания не во вторник 28 февраля, а в понедельник 27 февраля»[1778]. Сам Керенский, в отличие от других думских лидеров, продолжал проявлять лихорадочную активность. Помимо того, чтобы воспрепятствовать намерению думцев разойтись, он настаивал на принятии формулы о том, «что дальнейшее пребывание у власти настоящего Совета министров совершенно нетерпимо»[1779]. Предложения его не прошли.
Единственное, что удалось добиться левым — решения неофициального собрания совета старейшин, состоявшегося в кабинете Родзянко, что 27-го в два часа дня Дума все-таки соберется на закрытое совещание. Следующая официальная сессия Государственной думы состоится… в январе 1994 года, но будет это уже в совсем другой стране — Российской Федерации.
В оставшуюся часть дня проходили заседания думских фракций, комиссий, бюро Прогрессивного блока, центрального бюро Военно-промышленного комитета. Общественные деятели, близкие к социалистам, заходили друг к другу, встречались у Максима Горького, толклись в редакциях и обменивались слухами, один другого нелепее. Видных общественных деятелей и думских ораторов не было на улицах Петрограда, уже и пока почти без них делалась история.
[1761] Цит. по: Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 100.
[1762] Там же. С. 89.
[1763] Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии Финляндского полка //1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 265–266.
[1764] Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 87.
[1765] Былое. 1918. № 1 (29). С. 166.
[1766] Государственная дума. IV созыв. Стенографический отчет. V сессия. Стб. 1730–1731.
[1767] Там же. Стб. 1714, 1723, 1726-728.
[1768] Гессен С. В двух веках. Берлин, 1937. С. 355.
[1769] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 50–51.
[1770] Протопопов А. Д. Показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства // Гибель монархии. Великий князь Николай Михайлович. М. В. Родзянко. Великий князь Андрей Владимирович. А. Д. Протопопов. М., 2000. С. 445.
[1771] Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. С. 162.
[1772] Протопопов А. Д. Показания. С. 445–446.
[1773] Лейберов И. П. О революционных выступлениях петроградского пролетариата. С. 75.
[1774] Цит. по: Шляпников А. Семнадцатый год. Т 1. С. 116–117, 110, 111.
[1775] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. С. 146.
[1776] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 435.
[1777] Цит. по: Аврех А. Я. Распад третье июньской системы. М., 1985. С. 155.
[1778] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 134.
[1779] Государственная дума. IV созыв. Стенографический отчет. V сессия. Стб. 1756.