Правительство смогло встретиться только около полуночи — на квартире Голицына. «Все присутствующие на собрании были взволнованы; оно уже не имело сходства с бывшими заседаниями Совета министров»[1802]. О событиях в городе докладывали Протопопов и Хабалов, находившие, что конец беспорядкам можно положить более активным применением оружия. Возражений не последовало. В том же ключе высказались Беляев, Добровольский и Риттих. Но внутри кабинета хватало и разногласий, и неразберихи.
Протопопову решительно не понравился доклад Хабалова: «Он имел растерянный вид и сказал, что некоторые части войск перешли на сторону революционеров, предвидел столкновение между ними и частями, которые остались верными царю, сказал, что не уверен даже и в этих солдатах, признавал положение почти безнадежным. Плана действий на следующий день ген. Хабалов доложить Совету министров не мог, было видно, что он его не имеет. Вскоре он уехал к градоначальнику на собрание начальников войсковых частей. После его отъезда кн. Н. Д. Голицын сказал, что оставлять командование войсками и распоряжение охраной в руках одного растерявшегося ген. Хабалова нельзя. Военный министр М. А. Беляев, к которому кн. Н. Д. Голицын обратился с просьбой помочь, переговорил с С. С. Хабаловым по телефону и поехал к нему»[1803]. Самому Протопопову досталось за арест Рабочей группы ВПК без согласия правительства. Вызвали на ковер и устроили разнос также Васильеву и Глобачеву.
Приехали члены Государственного совета Трепов, Ширинский-Шихматов и Николай Маклаков, которые от имени правой группы предложили ввести в городе осадное положение. Острые разногласия, против наиболее решительно выступил Хабалов, возражал Покровский. Предложение было отвергнуто.
Покровский и Риттих доложили о результатах порученных им переговоров с думцами. Депутаты, с которыми удалось переговорить, требовали перемены правительства и назначения новых министров, пользовавшихся общественным доверием — только это якобы успокоит народ. Оба министра, а также Кригер-Войновский в разных выражениях были склонны согласиться, что кабинету придется уйти. Но остальные признали требования депутатов неприемлемыми.
Что делать с Государственной думой? Премьер предложил прервать занятия парламента. Протопопов, Добровольский и Раев настаивали на роспуске с последующими новыми выборами. Риттих и Покровский были против каких-либо мер, считая, что Думу лучше не трогать. Решения принято не было.
В конце заседания глава правительства заявил, что в стремлении к согласию некоторые министры должны будут собой пожертвовать. Он имел в виду Протопопова. Явно не по душе премьеру был и Хабалов, он произвел на Голицына впечатление «не очень энергичного и мало сведущего тяжелодума». В тот вечер он просил у Хабалова охраны и впоследствии жаловался, что не видел ее, хотя Хабалов послал роту, которая «закупорила Моховую»[1804].
Министры разошлись в 4 часа ночи, договорившись собраться вновь в полдевятого вечера.
Утро воскресного дня прошло, как и положено, спокойно — народ отсыпался. У многих в душе отлегло. Хабалов отправил Алексееву телеграмму скорее успокоительного свойства: «Доношу, что в течение второй половины 25 февраля толпы рабочих, собиравшиеся на Знаменской площади и у Казанского собора, были неоднократно разгоняемы полицией и воинскими чинами… 25 февраля бастовало двести сорок тысяч рабочих. Мною выпущено объявление, воспрещающее скопление народа на улицах и подтверждающее населению, что всякое проявление беспорядка будет подавляться силой оружия». 26-го, доносил Хабалов, все спокойно[1805].
Генерал Спиридович на автомобиле отправился к своему другу Белецкому, профессиональным глазом оценивая оперативную ситуацию в городе: «Газеты не вышли. Это сразу говорило о чем-то неладном. С утра повсюду войсковые наряды. Мосты через Неву, все дороги и переходы по льду охраняются войсками. Всюду, цепи, разъезды, посты. И несмотря на это, рабочие, одетые по-праздничному, и всякий люд, особенно молодежь, все тянутся со всех сторон к Невскому. Все препятствия обходятся. С отдельными солдатами, постами разговаривают мирно, дружелюбно… Пешей полиции не видно. Это производит тревожное впечатление. Всюду войска… Я ехал по Фонтанке. Всюду пустынно, неприятно. Около дома Протопопова — наряд, жандармы». У Белецкого Спиридович был в 11 часов. Тот был крайне встревожен. Позвонили Васильеву. Тот рассказал о ночных арестах, которые все считали смехотворными — «капля в море». «Белецкий понимал, что в Петрограде фактически нет авторитетного военного начальника, который бы руководил подавлением беспорядков. Между тем все было передано в руки военных. А главное — нет Государя. Нужно, чтобы он немедленно вернулся из Ставки»[1806]. На этой бесспорной мысли расстались. Спиридович взялся довести ее до Воейкова.
К полудню на пролетарских окраинах, где почти не было полиции и ходили лишь редкие военные патрули, начали собираться группы рабочих. К трем часам дня толпы людей стали пробиваться к центру. Сводок по полицейским участкам за этот день нет: полагаю, сказались и рассыпавшееся управление, и погромы следующего дня, уничтожившие сами участки вместе с бумагами. Сведения, в том числе мемуарные, отрывочны — все затмит 27 февраля — и исключительно кровавы. Все столкновения продолжались около полутора часов и сопровождались ощутимыми жертвами.
Охранное отделение зафиксировало, что «в 3 1/2 часа дня близ Городской думы собралась толпа, по которой было произведено три залпа холостыми патронами, после чего толпа рассеялась. В то же время происходила стрельба боевыми патронами по Лиговской улице, где были раненые. Значительные скопища, стекавшиеся из разных улиц на Знаменскую площадь, также были встречены боевой стрельбой, в результате чего оказались убитые и раненые. Помимо сего стрельба боевыми патронами производилась на углу Невского и Владимирского проспектов, где собралась толпа в количестве около 1000 человек, а также на углу Невского проспекта и Садовой улицы, где скопище достигло приблизительно 5000 человек. В последнем пункте убитых и раненых на месте не оказалось, так как толпа, по-видимому, унесла их с собой»[1807]. Эта сводка легла в основу шифровки, которую Протопопов направил в Воейкову, добавив, что в «начале пятого часа Невский был очищен, но отдельные участники беспорядков, укрываясь за угловыми домами, продолжали обстреливать воинские разъезды»[1808].
За Полицейским мостом через Мойку была расположена учебная команда Павловского полка, которой приходилось активно применять оружие. С ней лицом к лицу столкнулся меньшевик-интернационалист Ерманский: «Когда масса оказалась не в далеком расстоянии от солдат Павловского полка, солдаты по команде присели на колена и взяли ружья наперевес. Толпа остановилась, но задние ряды напирали. Положение было некоторое время неопределенное, но скоро оно разрешилось залпом Павловцев; за ним последовал другой. Демонстрации больше не было: большинство разбежалось, некоторые полегли, из них часть — навсегда. На мостовой и тротуарах валялись убитые и раненые. Приходилось не раз наступать на лужи крови. Убитые и раненые были тут же схвачены и отнесены в сторону, большей частью в здание Государственной думы. На всех лицах было озлобление и негодование»[1809].
Эпицентром столкновений вновь стала Знаменская площадь. На ней в тот момент находился член большевистского ПК Каюров: «Вдруг раздается беспорядочная стрельба, трещание пулеметов и навстречу нам, искаженные ужасом, бегущие. Жуткая картина ожидала нас на Невском: небольшое количество публики жмется по панелям: по направлению от Садовой до Казанского собора и от Казанской до Знаменской расположена полиция и еще кто-то, вооруженный ружьями, и стреляют по всем направлениям. Казалось одно — восстание ликвидируется. Демонстрация обезоружена, ничем не может ответить правительству, принявшему решительные меры. Кареты скорой помощи то и дело сновали по Невскому, увозя раненых и убитых. Публика не расходилась, а жалась ближе к домам, молодежь же травила городовых из-за углов»[1810]. К половине пятого, когда Невский проспект на всем его протяжении был очищен от толпы, при этом на Знаменской площади полиция подобрала около 40 убитых и столько же раненых. В 5 вечера войска стреляли на углу Суворовского проспекта и 1-й Рождественской улицы: 10 убитых и множество раненых. Массовые выступления на этом закончились. Город опустел, словно вымер. Наступила глухая тишина, нарушаемая одиночными выстрелами. Но ситуация в городе была уже качественно иной, и изменилась она не в пользу власти.
Прежде всего, масса протестующих заметно осмелела, угроза смерти для многих, особенно потерявших товарищей и близких, уже не казалась столь чудовищной. Преодолению страха помогал и личный контакт с человеческим лицом армии — в основном крестьянами старших призывных возрастов из запасных батальонов. «Во время беспорядков наблюдалось, как общее явление, крайне вызывающее отношение буйствовавших скопищ к воинским нарядам, в которые толпа бросала каменьями и комьями сколотого с улицы снега, — отмечало охранное отделение. — При предварительной стрельбе войсками вверх толпа не только не рассеивалась, но подобные залпы встречала смехом. Лишь по применении стрельбы боевыми патронами в гущу толпы оказывалось возможным рассеивать скопища, участники коих, однако, в большинстве прятались в дворы ближайших домов и, по прекращению стрельбы, вновь выходили на улицу»[1811].
Очевидные трещины проявились в военной организации. «Начиная с 26-го февраля, никаких распоряжений и приказаний от штаба бригады не получалось; связи не было (по вине самого штаба, переместившегося куда-то, не указав частям куда)… Был полнейший беспорядок, хаос и неразбериха»[1812], — свидетельствовал полковник Ходнев, проведший весь день на улице со своими финляндцами. К тому же солдаты на улицах в прямом контакте с теми, кого им надо усмирять (у них тоже свои же, русские, человеческие лица), — прямой путь к деморализации армии. Большинство из солдат-запасников в тот день впервые стреляли в живых людей.
Вечером восстала 4-я рота запасного батальона Павловского гвардейского полка, расквартированная в зданиях конюшенного ведомства. В общих чертах Протопопов информировал об этом Воейкова: «Около шести часов вечера четвертая рота Павловского полка, возмущенная участием учебной команды того же полка в подавлении беспорядков, самовольно вышла с оружием под командой унтер-офицера навстречу учебной команде, желая с ней расправиться, но, встретив разъезд конных городовых, открыла по нему огонь, причем один городовой был убит, другой ранен. Затем эта рота возвратилась в свои казармы, куда явился батальонный командир полковник Экстерн, который был ранен. Рота усмирена вызванными Преображенцами»[1813]. Историческая реконструкция этого весьма существенного для революции события близка к описанию главы МВД.
Солдаты-запасники выбежали из казармы с криками на площадь, стреляя в воздух около храма Воскресения и требуя возращения всех своих товарищей по полку с улиц (по другим источникам, рота, посланная в наряд под командой унтер-офицера на Литейную улицу, дошла до Екатерининского канала, где в районе храма Христа на крови вступила в перебранку с конным полицейским разъездом). Последовала перестрелка со взводом кон но-полицейской стражи, были жертвы. После этого солдаты вернулись в казарму, где «произвели бунт».
Хабалов приказал командиру батальона полковнику Экстену и полковому священнику «принять меры к увещанию, устыдить роту, привести ее к присяге на верность и водворить в казармы, отобрав оружие. Прибывший на место Экстен был встречен крайне враждебно и действительно получил ранение. На подмогу были вызваны подразделения Преображенского и Кексгольмского полков, после чего бунтовщики сдались. Блок же уверял, что «после увещаний батальонного командира солдаты действительно помаленьку сдали винтовки, но 21 человека с винтовками не досчитались».
Военный министр Беляев потребовал немедленно военно-полевого суда с расстрелом зачинщиков, однако прокурор военно-окружного суда Мендель посоветовал Хабалову сначала провести дознание. И Хабалов проявил фатальную мягкость, ограничившись арестом зачинщиков и назначением следственной комиссии во главе с генералом Хлебниковым. Лишь 19 бунтовщиков препроводили в Петропавловскую крепость как подлежащих суду. Большее количество отказался принимать комендант крепости Николаев, заявивший, что на всю роту у него арестных помещений нет[1814]. Если сила применена, она должна быть использована до конца — эту аксиому военные власти Петербурга проигнорировали. И ее никогда не забудут большевики. «26 февраля рука имперской власти дрогнула: как только она поколебалась расстрелять «самых подозрительных солдат», порядок рухнул и бунт стал разгораться подобно пожару»[1815], — справедливо замечал Ричард Пайпс.
Если просмотреть все источники, относящиеся к 26 февраля, то складывается впечатление, что из крупных политических фигур наибольшую активность проявил Михаил Родзянко. Думаю, это впечатление не обманчиво. Роль Родзянко в последующих революционных событиях была куда больше, чем принято думать. Он не был их зачинщиком, однако видел в них шанс для того, чтобы возглавить правительство или, чем черт не шутит, стать первым президентом республики. Очевидно, что более активные революционеры, подыгрывая амбициям Родзянко (но абсолютно не желая их удовлетворять), подталкивали его на первый план, используя в качестве тарана и щита одновременно.
Остававшийся в первые дни восстания в тени, Родзянко появляется на арене и начинает заниматься исключительно важной для успеха революции деятельностью: убеждает военное командование не применять силу против бунтовщиков и обратить все свое влияние на то, чтобы заставить императора капитулировать перед оппозицией. Он звонил Хабалову, не покидавшему градоначальства, и требовал проявлять сдержанность. Хабалов позднее поведает следователю об этом разговоре:
«— Ваше превосходительство, зачем стреляете, зачем эта кровь?
— Ваше превосходительство, я не менее вашего скорблю, что приходится прибегать к этому, но сила вещей заставляет это делать.
— Какая сила вещей?
— Раз идет нападение на войска, то войска — волей и неволей — не могут быть мишенью, они то же самое должны действовать оружием.
— Да где же, — говорит, — нападение на войска?
Я перечисляю эти случаи. Называю случай с гранатой, брошенной на Невском.
— Помилуйте, — говорит, — городовой бросил!
— Господь с вами! Какой смысл городовому бросать?»[1816]
Утром же Родзянко нагрянул к не выспавшемуся после заседания правительства Риттиху, вытащил его из постели и повез к Беляеву. По дороге они наблюдали как люди, которых не пускали на мосты, по льду переходили через Неву. Беляеву спикер Думы предложил использовать для разгона демонстрантов пожарные команды. Военный министр позвонил по этому поводу Хабалову, но тот ответил, что это запрещено инструкциями, к тому же «существует точка зрения, что окачивание водой приводит к обратному действию, именно потому, что возбуждает»[1817].
[1802] Протопопов А. Д. Показания. С. 447.
[1803] Там же.
[1804] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 56–57.
[1805] Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 5.
[1806] Спиридович А И. Великая война и февральская революция. С. 524–525.
[1807] Цит. по: Шляпников А. Семнадцатый год. Т 1. С. 129–130.
[1808] ГАРФ. Ф. 1788. On. 1. Д. 74. Л. 31-31-об.
[1809] Ерманский О. Из пережитого. С. 145.
[1810] Каюров В. Шесть дней февральской революции // Пролетарская революция. 1923. № 1 (3). С. 165.
[1811] Ахун М., Петров В. 1917 год в Петрограде. Л., 1933. С. 9.
[1812] Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии Финляндского полка. С. 260.
[1813] ГАРФ. Ф. 1788. On. 1. Д. 74. Л. 31-об-32.
[1814] БлокА. Последние дни императорской власти. С. 61; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 527.
[1815] Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 313.
[1816] Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 204.
[1817] Падение царского режима. Т. II. Л., 1925. С. 226.