Меньшевика Осипа Ерманского события того дня тоже поразили, но истолковать их «в смысле увертюры грандиозных событий — это мне вряд ли приходило тогда в голову… Если бы меня в то время спросили, что из этого движения получится, — я бы ничего определенного ответить не мог… Что делали в это время другие партийные организации, я не знаю. Что же касается нашей, правда, слабой Инициативной рабочей группы, то она в эти дни не собиралась»[1731]. Его коллега по партии Николай Суханов (Гиммер), оставивший самые объемные воспоминания о революции (здесь с ним безуспешно конкурировал только Шляпников), зафиксировал, что в тот день «город наполнялся слухами и ощущением «беспорядков». По размерам своим такие беспорядки происходили перед глазами современников уже многие десятки раз… были «беспорядки» — революции еще не было»[1732].
Дневники менее политизированных современников, не участвовавших в революционной деятельности, фиксируют еще большую растерянность. Петроград жил слухами. «Сегодня беспорядки, — записала Гиппиус. — Никто, конечно, в точности ничего не знает. Общая версия, что началось на Выборгской из-за хлеба. Кое-где остановили трамваи (и разбили). Будто бы убили пристава. Будто бы пошли на Шпалерную, высадили ворота (сняли с петель) и остановили завод. А потом пошли покорно, куда надо, под конвоем городовых, — все «будто бы». Опять кадетская версия о провокации, — что все вызвано «провокационно», что нарочно, мол, спрятали хлеб…»[1733]. Художнику Бенуа бастующие чуть не испортили вечер. «Сегодня состоялся большой обед у Палеолога. Начинает твориться что-то неладное! На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!). Гр. Робьен видел из окон посольства, как толпа рабочих на Литейном мосту повалила вагон трамвая и стала строить баррикаду. Навстречу им поскакали жандармы, и произошла свалка. Разобрать дальнейшее было трудно. Мы и на большой обед к Палеологам не смогли б попасть из-за полного отсутствия извозчиков, но выручили милые Горчаковы, приславшие за нами машину, на которой мы заехали по дороге и за ними»[1734].
На фоне общего недоумения и растерянности контрастом выглядит поведение ряда ключевых фигур заговорщического лагеря, демонстрировавших прозорливость и информированность. В тот день Александр Гучков перед родственниками Д. Л. Вяземского развивал мысли об отречении царя в пользу Алексея и учреждении регентского совета во главе с великим князем Михаилом Александровичем. При этом Гучков рассказывал, что добиться отречения надо «путем отвода царского поезда по дороге из Ставки в Царское Село»[1735]. Впрочем, как пишет его биограф, «не сохранилось сведений о его какой-либо активной деятельности» в первые дни восстания». Гучков находился в тени вплоть до вечера 27 февраля.
Куда более активными и весьма осведомленными оказались принадлежавшие к ложам депутаты Государственной думы, в частности, Керенский и Скобелев. На утреннем пленарном заседании Думы они внесли детальнейший запрос по поводу остановки Путиловского и Ижорского заводов (составленный, в том числе, со слов посетивших лидера трудовиков делегатов-путиловцев). Обсуждение этого вопроса было назначено председательствовавшим Некрасовым на тот же день. В повестке дня Думы значилось продолжение дебатов по продовольственному вопросу, которые шли своим чередом. Из членов правительства присутствовали Риттих и Рейн. Прения по запросу социалистов, согласно стенограмме, длились около часа — с 17.20 до 18.20.
Скобелев сразу же заявил, что запрос уже устарел, поскольку происходили «более грозные события… не только на территории заводов, но и на рабочих улицах и даже уже в центре города»[1736]. Но куда интереснее выступление Керенского. Поделившись информацией о встрече накануне с путиловцами, он стал убеждать собравшихся в необратимости и мощи начавшихся волнений. «Ведь масса — стихия, у которой единственным царем является голод, у которого разум заменяется желанием погрызть корку черного хлеба. Ведь с этой массой, с этой стихией рассуждать уже нельзя, она уже не поддается убеждению и словам». Закончил Керенский призывами к смене власти. Симптоматично, кому были адресованы эти призывы — высшим военным и коллегам-депутатам.
Керенский обвинял лица в военном командовании в нежелании предпринять что-либо против власти, потому что «не имеют мужества, не имеют сознания гражданского долга» потребовать от правительства, «чтобы немедленно вы ушли с ваших мест». Эти «многие лица, высоко стоящие на ступенях военной администрации», видят надвигающуюся опасность и «говорят: что вы думаете, мы сами не знаем, что с тем, что поднимается, с этим движением, мы никакими штыками не справимся». Продемонстрировав осведомленность в отношении настроений военных кругов, якобы уже расписавшихся в бессилии перед толпой, Керенский призывал их прямо приступить к решению вопроса о власти и воздержаться от применения силы против противников режима. Думцев же он призвал солидаризироваться с забастовщиками и поддержать их выступления. «Когда же еще слова о том, что вы хотите спасти государство, когда еще эти слова могут и должны превратиться в дело, как не сейчас, когда появляется этот симптом, этот Невский проспект, который сейчас заполнен толпой из пригородов, разгоняемой солдатами в настоящий момент, когда я говорю с этой кафедры… Будьте гражданами, встаньте на защиту того, что вы должны сберечь… Если этого не будет, я буду прав, когда говорил рабочим — между этими людьми и вами нет общего языка! Докажите, что он есть!»[1737]. Эта речь стала первой заявкой Керенского на то, чтобы возглавить начинавшееся восстание. Дума в массе своей, напротив, была скорее напугана беспорядками и к прямой конфронтации с властью пока не готова.
По итогам дискуссии была предложена от имени Прогрессивного блока Милюковым умеренная формула перехода с требованием правительству урегулировать продовольственное снабжение с привлечением общественных организаций. Керенский требовал включить также требования восстановления на работу уволенных с Путиловского и Ижорского заводов. Ему возражал Шульгин, поскольку «никакого представления о том, какие рабочие, за что и почему уволены с Путиловского завода, ни я лично и, я думаю, никто из вас не имеем; при таких условиях вмешиваться в жизнь Путиловского завода, который руководится, как известно, к тому же, военными властями и, к тому же, генералом, к которому я лично питаю доверие, я считаю невозможным». Поправка Керенского прошла с перевесом в шесть голосов[1738]. Социалист набрал в Государственной думе большинство!
Нет никаких сведений, что Николай II в тот день был информирован о событиях в столице. Об этом нет ничего ни в его дневнике, ни в письме супруги, ни в воспоминаниях находившихся с ним людей. Царь почти весь день был в пути — по Николаевской железной дороге до Лихославля, затем на Вязьму, Смоленск, Оршу и Могилев. Его сопровождала обычная походная команда: министр императорского двора граф Владимир Фредерикс, флаг-капитан Константин Нилов, дворцовый комендант Владимир Воейков, гофмаршал Василий Долгорукий, начальник военно-походной канцелярии Кирилл Нарышкин, командир конвоя его величества граф Александр Граббе, придворный историограф генерал Дмитрий Дубенский, командир Железнодорожного полка генерал Цабель, лейб-хирург Сергей Федоров, церемонимейстер барон Рудольф Штакельберг, флигель-адъютанты герцог Николай Лейхтенбергский и полковник Мордвинов. Это была та личная команда императора, с которой он провел последние дни у власти. Те люди, с которыми он мог посоветоваться, те люди, которые могли его защитить.
«Весь путь наш прошел совершенно обычным порядком; всюду было спокойно: в городах царские поезда встречались местным начальством, — фиксировал Дубенский. — Станции были пустынны, так как поезд был неожиданный и никто почти не знал о следовании Государя. Только в Ржеве, Вязьме и Смоленске — народу было больше, и он приветливо встречал царя, снимал шапки, кланялся, кричал «ура»[1739]. В пути все свободное время Николай читал французскую книгу о завоевании Галлии Юлием Цезарем.
Около трех часов дня, когда поезд подошел к перрону могилевского вокзала, императора встречали высшие командные лица во главе с генерал-адъютантом Алексеевым. Присутствовали также генерал-лейтенант Иванов, адмирал Русин, генералы Клембовский, Лукомский, Егоров, протопресвитер отец Шавельский, губернатор. После отдыха Алексеев выглядел прекрасно. «Сильно загоревший под южным солнцем, он не производил впечатление человека, который всего несколько месяцев назад находился на волосок от смерти»[1740], — заметил его временный сменщик Василий Гурко. Полковник Мордвинов, который накоротке переговорил с Алексеевым, обратил внимание: «Скромный до застенчивости, мало разговорчивый всегда, он был на этот раз особенно замкнутый и ушедший в себя»[1741]. На Воейкова Алексеев и высшие чины штаба произвели «впечатление людей, чем-то смущенных»[1742].
Еще на вокзале царь отправил в Царское телеграмму: «Прибыл благополучно. Ясно, холодно, ветрено. Кашляю редко. Чувствую себя опять твердым, но очень одиноким»[1743]. С вокзала Николай отправился к себе во «дворец», то есть в бывший губернаторский дом, где занимал две комнаты. Одна служила кабинетом, другая — спальней, где рядом с походной кроватью царя стояла кровать его сына, в тот вечер пустовавшая. «Государь находился в обычном своем настроении: ровен, спокоен, приветлив, и к вечеру принял с коротким докладом генерал-адъютанта Алексеева»[1744], — свидетельствовал генерал Дубенский.
Алексеев ушел, и тут принесли послание от супруги: «Ну вот — у Ольги и Алексея корь. У Ольги все лицо покрыто сыпью, у бэби больше во рту, и кашляет он сильно, и глаза болят. Они лежат в темноте — мы завтракали еще вместе в игральной». Как выяснится, Алексей заразился от воспитанника 1-го кадетского корпуса Макарова, которого, как обычно, в предыдущее воскресенье пустили играть к цесаревичу, проигнорировав свирепствовавшую в то время в корпусе эпидемию кори. Раздосадованный, Николай садится за письменный стол: «Был солнечный и холодный день, и меня встретила обычная публика с Алексеевым во главе. Он выглядит действительно очень хорошо, и на лице выражение спокойствия, какого я давно не видал. Мы с ним хорошо поговорили с полчаса. После этого я привел в порядок свою комнату и получил твою телеграмму о кори Ольги и Бэби. Я не поверил своим глазам — так неожиданна была новость. Особенно после его собственной телеграммы, где он говорит, что чувствует себя хорошо. Как бы то ни было, это очень скучно и беспокойно для тебя, моя голубка… Ты пишешь о том, чтобы быть твердым — повелителем, это совершенно верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место»[1745].
Перед сном Николай перечитал телеграмму Алексея, которая упоминалась в письме: «Дорогой мой, милый папа! Приезжай скорей. Спи хорошо. Не скучай. Пишу тебе самостоятельно. Надеюсь, что кори у нас не будет и я скоро встану. Целую 10 000 000 раз. Будь Богом храним! А. Романов»[1746]. И сел за свой дневник: «Пусто показалось в доме без Алексея. Обедал со всеми иностранцами и нашими. Вечером писал и пил общий чай»[1747].
А генералы свиты на нижнем этаже «дворца» допоздна обсуждали новости из столицы, приходя к самым неутешительным выводам. «Когда я вышел из дворца, в первом часу ночи, тихий мягкий снег спускался с неба, — начиналась оттепель, — вспоминал Дубенский. — У подъезда стояли в своих дубленных полушубках часовые георгиевского батальона, а в садике, между дворцом и управлением дежурного генерала, дежурила дворцовая полиция; на крыше дома генерал-квартирмейстера ясно виднелись пулеметы в чехлах, установленные на случай налета неприятельских аэропланов, и около них фигуры часовых в папахах и постовых шинелях… Обычная жизнь царской Ставки началась»[1748].
Дубенский серьезно заблуждался относительно «обычной жизни» Ставки. Она сильно изменилась за те два с небольшим месяца, что императора там не было. Свидетельствует протопресвитер Георгий Шавельский: «В отношении Государя в Ставке все заметнее нарастало особое чувство — не то недовольства Им, не то обиды на Него. Усилилась критика его действий, некоторое отчуждение от Него. Кончался второй месяц, как Он уехал из Ставки. Ставка должна была соскучиться без своего Верховного, а между тем создалось такое настроение, точно чины Ставки отдыхают от переживаний, которые будились пребыванием среди них Государя и его действиями. И когда в половине февраля стало известно, что 23 февраля Государь возвращается в Ставку, чины Ставки, особенно старшие, совсем не обрадовались, — приходилось слышать:
— Чего едет? Сидел бы лучше там! Так спокойно было, когда его тут не было»[1749].
Подтверждал существенное изменение настроений в Ставке и дежурный генерал при Верховном главнокомандующем генерал-лейтенант Кондзеровский: «После возвращения Государя императора из Царского Села в Ставку в феврале 1917 года не было уже того спокойствия в смысле общего настроения, как было до убийства Распутина. Толковали обо всем, что делалось, о министерстве Голицына, о Протопопове и т. п. Ко мне в кабинет часто заходили делиться впечатлениями самые высокопоставленные лица. Однажды зашел великий князь Кирилл Владимирович и долго говорил о том, что так продолжаться не может, что все неминуемо кончится катастрофой. Другой раз зашел П. М. Кауфман, перед тем как идти к Государю с целью указать на невозможность продолжения принятого курса внутренней политики»[1750]. Ставка на глазах превращалась в центр политических событий. Император этого еще не почувствовал.
24 февраля (9 марта), пятница
После утреннего чая Николай II отправился на доклад Алексеева, который традиционно проходил в генерал-квартирмейстерской части, размещавшейся неподалеку от «дворца», в здании Губернских присутственных мест. На докладе, который продолжался до половины первого, присутствовали также помощник начштаба генерал Клембовский и генерал-квартирмейстер Лукомский.
После этого император «принял бельгийского генерала Рикеля, который вручил от Бельгийского короля ордена для Его Величества, царицы и наследника. Рикель жалел, что не мог лично передать орден наследнику, с которым был очень дружен. Ордена в тот же день были отправлены в Царское Село»[1751].
К завтраку было множество приглашенных: вся царская свита, великие князья Сергей и Александр Михайловичи, генерал-адъютант Иванов, все иностранные военные миссии. Николай II в гимнастерке с погонами одного из пехотных полков поздоровался и переговорил с каждым из присутствующих. Между собой приглашенные обменивались мнениями о событиях в столице: пришедшие телеграммы сообщали о волнениях, но на настроение за обедом это не повлияло. В 2 часа император вместе с Воейковым, Лейхтенбергским, Долгоруким, Граббе и Федоровым отправились на автомобиле на загородную прогулку. После короткого дневного чая царь ушел в свой кабинет, где оставался до обеда. «Все шло по внешности давно установленным порядком, — и это внушало уверенность, что сюда, до Ставки, никакие волнения не докатятся и работа высшего командования будет идти независимо от всяких осложнений в столице»[1752].
Катастрофических настроений не было и в Царском Селе. Именно на 24 февраля императрица назначила первый за много лет прием от своего имени для представителей дипломатического корпуса. «Дипломатический прием прошел, как всегда, очень торжественно: впереди представителей иностранных миссий выступали церемониймейстеры, скороходы в отделанных перьями шляпах и слуги в ливреях с золотыми галунами, — вспоминала Софья Буксгевден. — Императрица была очень приветлива со всеми, так что все дипломаты разъехались из дворца под впечатлением ее обаяния»[1753]. Это был последний официальный прием в Российской империи.
Утром того дня Александра Федоровна отправила в Петроград к Протопопову генерала Гротена. Тот вернулся и в 3 часа дня был принят императрицей. Гротен «привез ей успокоительные заверения от министра»[1754]. После этого она садится за письмо мужу: «Погода теплее, 4 1/2 гр. Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызвали казаков. Все это я узнала неофициально… Я надеюсь, что Кедринского (так Александра Федоровна шифровала Керенского — В. Н.) из Думы повесят за его ужасную речь — это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером. Все жаждут и умоляют тебя проявить твердость… Беспорядки хуже в 10 часов, в 1 меньше — теперь это в руках Хабалова… Ну, у Ани корь, в 3 у нее было 38,3, у Татьяны тоже, и тоже 38,3. Ал. и Ольга — 37,7, 37,9. Я перехожу из комнаты в комнату, от больного к больному».
Император напишет в ответ: «Итак, у нас трое детей и Аня лежат в кори!.. И все это случилось, как только я уехал, всего только два дня назад! Сергей Петрович (Федоров — В. Н.) интересуется, как будет развиваться болезнь. Он находит, что для детей, а особенно для Алексея, абсолютно необходима перемена климата после того, как они выздоровеют — вскоре после Пасхи… Мой мозг отдыхает здесь — ни министров, ни хлопотливых вопросов, требующих обдумывания. Я считаю, что это мне полезно, но только для мозга. Сердце страдает от разлуки. Я ненавижу эту разлуку, особенно в такое время!»[1755].
В кабинете Николая побеспокоил Воейков: «В пятницу днем я получил из Петрограда от своего начальника особого отдела известие, что в Петрограде неспокойно и происходят уличные беспорядки, которые могут принять серьезные размеры, но что пока власти справляются… Полученные сведения навели меня на мысль просить Государя, под предлогом болезни наследника, вернуться в Царское Село… Государь на это возражал, что он должен побыть дня три-четыре и раньше вторника уезжать не хочет»[1756]. Основания для беспокойства у Воейкова были.
Утром Хабалов еще надеялся обойтись без жестких мер, оценивая возникший кризис как проблему продовольственную. В выпущенном им обращении отсутствие хлеба в отдельных лавках объяснялось ажиотажным спросом: «За последние дни отпуск муки в пекарни для выпечки хлеба в Петрограде производится в том же количестве, как и прежде. Недостатка хлеба в продаже не должно быть. Если же в некоторых лавках хлеба иным не хватило, то потому, что многие, опасаясь недостатка хлеба, покупали его в запас на сухари. Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве. Подвоз этой муки идет непрерывно»[1757]. Но эффект от развешанного по городу объявления Хабалова был нулевым, если не считать потянувшихся к нему возмущенных депутаций. Сперва явились представители мелких пекарен, которых начали громить за то, что они прячут муку, которой в Питере якобы хватает. Доказывали, что муки у них нет, а если и есть, то печь хлеб некому, поскольку рабочих забрали в армию. Хабалов увеличил отпуск муки и пересылал прошения об отсрочке от призыва в Генштаб. Затем пришла депутация от общества фабрикантов, требовавших выделять муку непосредственно на фабрики.
А между тем с самого утра одна за другой стали приходить сводки о новых беспорядках. «В 8 часов утра к Орудийному заводу, накануне временно закрытому, стали сходиться рабочие этого завода. В то же время к Литейному мосту стали стекаться рабочие с Выборгской стороны. Здесь группировки рабочих не допускались разъездами от жандармского дивизиона и конно-полицейской стражи и были совершенно рассеяны прибывшими казаками. Около 10 часов утра движение рабочих с Выборгской стороны усилилось. Огромная толпа, заняв Литейный мост во всю его ширину, двигалась к д. № 1/2 по Литейному проспекту… К 11 часам утра на Невском образовалась огромная толпа, рассеянная конными частями», — сообщал первый участок Литейной части. «В 9 часов утра к Александровскому мосту стянулись бастующие рабочие Выборгского района числом до 40 000 человек, — информировали из Выборгской части. — У моста находились: наряд полиции, две с половиной сотни казаков и две роты запасного Лейб-гвардии Московского полка, которыми толпа эта была рассеяна и на мост не допущена»[1758]. И так далее из всех концов города.
Около 11 часов Хабалов своим приказом передал функции «охраны порядка и спокойствия столицы» военным властям — самому командующему Петроградским военным округом и подчиненным ему начальникам районов, под руководство которых поступала полиция. Это была, пожалуй, роковая управленческая ошибка. Ее разбору уделил большое внимание генерал Глобачев: «24 февраля генерал Хабалов берет столицу исключительно в свои руки. По предварительно разработанному плану, Петроград был разделен на несколько секторов, управляемых особыми войсковыми начальниками, а полиция была почему-то снята с занимаемых постов и собрана при начальниках секторов. Таким образом, с 24 февраля город в полицейском смысле не обслуживался. На главных улицах и площадях установлены войсковые заставы, а для связи между собой и своими штабами — конные разъезды. Сам Хабалов находился в штабе округа на Дворцовой площади и управлял всей этой обороной по телефону.
Итак, убрав полицию, Хабалов решил опереться на ненадежные войска, так сказать, на тех же фабрично-заводских рабочих, призванных в войска только две недели тому назад, достаточно уже распропагандированных и не желающих отправляться в скором времени на фронт. Отчасти, конечно, вина за такое решение лежит и на градоначальнике Балке, который, по-видимому, чтобы снять с себя всякую ответственность, уже 24 февраля отдал город в распоряжение войскового начальства, между тем как еще в то время он мог не допустить беспорядков и восстания, ограничиваясь мерами исполнявшей до конца свой долг пешей и конной полиции и Петроградского жандармского дивизиона. В крайнем случае, он мог вызвать для содействия к подавлению беспорядков некоторые наиболее стойкие кавалерийские части. Судьба Петрограда, а вместе с тем и всей России, была отдана во власть неблагонадежного Петроградского гарнизона»[1759].
Столь же негативного мнения об инициативе Хабалова был Спиридович, полагавший, что прекращение беспорядков — специальная профессиональная работа, которую можно поручать исключительно людям, знакомым с психологией толпы. «Только такой человек, имеющий опыт службы и практики, может знать, когда и какой надо применять прием против демонстрантов, против толпы. Только он может правильно решить, когда надо прибегнуть к крайнему средству, к огню. И он решает этот вопрос на месте, а не сидя в кабинете. В Петрограде по чьей-то нелепой инициативе был выработан знаменитый план подавления беспорядков. Его и стали проводить прямолинейно, по-военному, отстранив высшее полицейское начальство, и ничего, кроме дурного, из этого не вышло. Самое решительное средство борьбы с толпой — оружие — вследствие запоздалого (на целых два дня) его применения послужило не прекращению беспорядков, а обращению их в солдатский бунт, а затем и во всеобщую революцию»[1760]. Что это было со стороны генерала Хабалова: глупость или измена? Полагаю, первое. Если только ему не подсказали это «выдающееся» управленческое решение — доверить подавление восстания запасным полкам — старшие начальники из Ставки.
[1731] Ерманский О. Из пережитого. М., 1924. С. 140, 145.
[1732] Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. Пг, 1919. С. 16.
[1733] Гиппиус З. Дневники. Мн., 2003. С. 85.
[1734] Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 97.
[1735] Куликов С. Февральская «революция сверху», или Фиаско генералов для «пронунсиаменто» // Россия XXI. Общественно-политический и научный журнал. М., 2004. С. 136–137.
[1736] Государственная Дума. IV созыв. Стенографический отчет. V сессия. Пг. 1917. Стб. 1642.
[1737] Там же. Стб. 1650, 1653.
[1738] Там же. Стб. 1658–1660.
[1739] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Документы / Под ред. П. Е. Щеголева. Л., 1927. С. 38.
[1740] Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 319.
[1741] Мордвинов А. А. Последние дни императора//Отречение Николая II. С. 89.
[1742] Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 220.
[1743] Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. Т. V. М.-Л., 1927. С. 210
[1744] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 38.
[1745] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V С. 211, 212–213.
[1746] Цит. по: Боханов А. Н. Сумерки монархии. М., 1991. С. 263.
[1747] Дневник императора Николая II. М., 1991. С. 624.
[1748] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С.^39, 38.
[1749] Шавельский Г. Воспоминания. Т. II. Нью-Йорк, 1954. С. 283–284.
[1750] Кондзеровский П. К. В Ставке Верховного. Париж, 1967. С. 156.
[1751] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 564.
[1752] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 39.
[1753] Буксгевден С. К. Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы всероссийской. М., 2006. С. 390–391.
[1754] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 514.
[1755] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. С. 214–215, 216–217.
[1756] Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М., 1995. С. 221.
[1757] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 48–49.
[1758] Цит. по: ШляпниковА. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 91–92, 99.
[1759] Глобачев К. И. Правда о русской революции. С. 120.
[1760] Спиридович А И. Великая война и февральская революция. С. 536–537.