Решение о начале массовой протестной мобилизации было принято Рабочей группой Центрального военно-промышленного комитета. Безусловно, соответствующая санкция Кузьме Гвоздеву была дана Гучковым. Это был первый случай, когда рабочая группа инициировала акции неповиновения, призвав пролетариев выйти на улицы столицы и двинуться к Государственной думе с требованиями учреждения Временного революционного правительства.
Размах акции обеспечило подключение к ней осведомленных о планах Рабочей группы большевиков, которые, хотя и не желали иметь ничего общего с «тучковскими молодцами», но и не могли упустить момент, когда рабочие впервые с начала войны потекут на улицы. «Наше предложение сводилось на практике и по существу к переходу от разрозненных выступлений экономического характера и случайных политических выступлений к организованной массовой политической борьбе»[1642], — вспоминал Шляпников. 28 декабря на совместном с Петербургским Комитетом заседании Бюро ЦК большевиков предложило использовать 9 января, «чтобы вызвать на улицы пролетариат, провести необходимую политическую раскачку после мертвой полосы первых лет войны, когда было прервано рабочее движение»[1643].
По данным властей, в тот день в Петрограде бастовали 144,7 тысячи рабочих на 114 промышленных предприятиях. На страницах либеральной и рабочей легальной печати фигурировала цифра в 300 тысяч[1644]. Первый «Осведомительный листок» Бюро ЦК большевиков, изданный 22 января, сообщал: «Все партийные ячейки повели агитацию за стачку, и стачка в этом году отличалась большим количеством участников. Бастовали Путиловский, Обуховский и даже С.-Петербургский Арсенал, не знавший стачки уже с 1905 года. По районам стачка шла следующим образом: Выборгский — всеобщая, Невский — всеобщая, Городские — большинство и слабо на Васильевском острове, Петербургская сторона — большинство. Число стачечников определяют в 300 000 рабочих». Петербургский комитет партии были более скромен в оценках, но и по его мнению, «блестящий успех забастовки превзошел все самые смелые ожидания… В общем число бастовавших было не менее 160–170 тысяч… Успешное проведение 9 января очень подняло дух масс»[1645].
Выступления были еще не слишком воинственными. Спецслужбы отмечали, что «всего бастовало не более 10 % всех рабочих. При прекращении работ рабочие почти повсюду расходились спокойно, без всяких эксцессов, и только рабочими некоторых предприятий… были сделаны попытки пройти по улицам с пением революционных песен»[1646]. Однако волнения этих дней отмечались как во многом переломные для массовых настроений. Петроград наполнился слухами о беспорядках, которые способны электризовать обстановку не хуже самих беспорядков. «Слухи эти распространялись с быстротой молнии: остановка 8 января электрического тока, продолжавшаяся не больше одного часа, вызвала на огромной территории столицы упорные слухи о начале забастовки: публика безумно ломилась в вагоны трамвая на Садовой улице, где всякого рода проходимцы говорили, что «этот-то трамвай еще дойдет, а вот те, которые выйдут после 7 часов, — про те сказать трудно». Не лучше было и 12 января, когда толпы публики в несколько минут собирались у всякого вывешенного листка на стене… И вывод, делаемый из подобного настроения рабочими партиями, правилен: идея всеобщей забастовки со дня на день приобретает новых сторонников и становится популярной, какой была и в 1905 году»[1647], — констатировало Охранное отделение.
Пролетарские партии и организации воспрянули духом и с удвоенной энергией они стали готовиться к новым классовым боям. Заметно повысилось настроение в Русском бюро ЦК большевиков. «Товарищ Молотов подвел итоги этой кампании в середине января на расширенном заседании Петербургского комитета с участием активных районных работников. Товарищ Молотов констатировал, что хотя 9 января и не удалось устроить всеобщую уличную демонстрацию, но выступления рабочих в этот день явились пробой революционных массовых действий на улицах города»[1648].
Что же касается Рабочей группы ЦВПК, то в качестве следующей крупной акции она стала готовить забастовку и демонстрацию, приуроченные ко дню открытия заседаний Государственной думы. Для этого представители группы «организовали и подготовляли демонстративные выступления рабочей массы столицы», чтобы та двинулась к Таврическому дворцу, дабы заявить депутатам свое «требование незамедлительно вступить в открытую борьбу с ныне существующим правительством и верховной властью и признать себя впредь, до установления нового государственного устройства, Временным правительством»[1649]. Гучков и его соратники сочли, что настало время для подключения трудящихся масс к прямому штурму власти. Министерству внутренних дел и военным властям Петрограда это показалось чрезмерным.
Еще 3 января начальник столичного гарнизона генерал-лейтенант Хабалов направил Гучкову официальное письмо, где возмущался, что в заседаниях Рабочей группы принимают участие посторонние лица, а обсуждаются вопросы политического и революционного характера, включая немедленное заключение мира или свержение правительства. Ссылаясь на закон от 1 сентября 1916 года о контроле над деятельностью общественных организаций, Хабалов требовал впредь уведомлять о заседаниях, чтобы на них мог присутствовать представитель власти. Гвоздев выступил на Бюро ЦВПК, заявив, что в таких условиях Рабочая группа функционировать не может. 13 января Гучков ответил Хабалову издевательским письмом, в котором высказал свое резко отрицательное отношение к закону об общественных организациях и отказался информировать власти о деятельности Рабочей группы.
Правоохранительные органы не отступали. 17 января в здание ЦВПК, где Рабочая группа и проводила свои заседания, явился пристав, чтобы убедиться в отсутствии нелегальной активности. Через два дня Хабалов вновь направляет Гучкову послание, в котором говорит, что будет просто обязан принять меры, чтобы пресечь продолжавшееся обсуждение вопросов в революционной тональности. На следующий день пристав посетил ЦВПК и, несмотря на протесты подвернувшегося Терещенко, закрыл очередное собрание Рабочей группы. Ответ Гучкова не замедлил себя долго ждать. 23 января он «разрешил к размножению» несколько документов Рабочей группы, включая «Об административных преследованиях Рабочих групп в Петрограде и в других городах» и «О переписке с Хабаловым»[1650]. Гучков провоцировал власти на действия, и они последовали.
В ночь на 27 января полиция арестовала 11 из 16 членов рабочих групп Центрального и Петроградского областного военно-промышленного комитетов — все меньшевики во главе с Гвоздевым. Взрыв общественного возмущения был неописуемым, и больше всех возмущались и беспокоились Гучков и Коновалов. Первым их шагом стали протесты в прессе: «Председатель Центрального военно-промышленного комитета А. И. Гучков и товарищ председателя А. И. Коновалов заявили властям, что в случае привлечения Рабочей группы комитета к суду они желали бы также разделить ответственность вместе с группой»[1651]. Вторым шагом стал визит Гучкова к премьеру князю Голицыну. «Если бы вам приходилось арестовывать людей за оппозиционное настроение, то вам всех нас пришлось бы арестовать», — сказал Гучков. Глава правительства «отнесся благосклонно», свалил все на МВД и Протопопова, обещал пересмотреть дело[1652]. Голицын действительно отчитает министра внутренних дел за «ошибку» с арестом Рабочей группы, но вот дело пересмотрит уже сам ход событий.
Третьим шагом стал созыв 29 января в помещении вещевого отдела ЦВПК в доме № 59 по Невскому проспекту большого совещания руководителей военно-промышленных комитетов, лидеров Прогрессивного блока Госсовета и Госдумы, представителей Земского и Городского союзов, влиятельных депутатов-социалистов, оставшихся на свободе руководителей Рабочей группы. Гучков председательствовал и ограничился кратким вступительным словом, предоставив делать оценки другим. Всех удивил Милюков, заявивший, что диктовать условия в борьбе с властью может только Государственная дума, а всякие другие общественные группы не должны путаться под ногами. На него набросился Чхеидзе, заявивший: «Это удар по рабочему классу, но помните, что вслед за гибелью рабочих последует и ваша гибель». Керенский заявил, что дело принимает серьезный оборот, и лучшим ответом был бы самороспуск ЦВПК в знак протеста. Коновалов бросился на защиту своего и Гучкова детища, заявив, что мысль о самороспуске, конечно, интересная, но важнее меры для «спасения Рабочей группы». Договорились в итоге только до того, чтобы в ближайшее время продолжить консультации. Петроградское охранное отделение с удовлетворением уведомило МВД: «Розовые перспективы хитро задуманных и через Рабочую группу подготовлявшихся массовых рабочих выступлений в значительной степени поблекли; но во всяком случае, если многие робкие души и отчаялись в возможности осуществления вожделенных достижений, то более стойкие и упористо-настроенные «завоеватели власти» могли с досадой воскликнуть лишь одно: «сорвалось, придется начинать с начала»[1653]. Радость спецслужб была явно преждевременной.
Подготовка массового выступления на 14 февраля продолжалась. Свидетельство этого находим в большевистском «Осведомительном листке» № 2: «В конце января по заводам стали распространяться листки (без всякой подписи) с критикой политики правительства и с призывом рабочим: направиться 14 февраля (день открытия Государственной думы) к Таврическому дворцу с требованием временного правительства. На заводах стали устраиваться митинги, где выступали сторонники «гвоздевцев» в защиту только что приведенного призыва»[1654]. Неожиданную помощь в этом деле меньшевикам и ЦВПК оказали большевики, ранее вовсе не расположенные устраивать акции по случаю собрания реакционной, на их взгляд, Думы.
В начале февраля большевики все еще воевали не столько за революцию, сколько против революционных иллюзий. Как вспоминал Шляпников, Русскому бюро «приходилось опровергать и бороться с некоторыми заблуждениями и иллюзиями товарищей относительно преувеличения сил рабочего класса в надвигавшейся борьбе», а «все разговоры о власти носили отвлеченный, «принципиальный» характер».[1655] Призывы руководителей Выборгского районного комитета использовать для решительных действий именно 14 февраля, присоединившись к демонстрации меньшевиков, были отвергнуты на совместном заседании Русского бюро и Исполнительной комиссии ПК. «Выступивший с докладом товарищ Молотов подчеркнул, что времена хождения ко дворцам кончились еще 9 января 1905 года и что большевики должны энергично выступить против грандиозной провокации, организуемой ликвидаторами-оборонцами».[1656] Вместо этого было предложено организовать 13 февраля демонстрацию под лозунгами «Долой царскую монархию», «Война войне!», «Да здравствует Временное революционное правительство!», приурочив ее к годовщине суда над депутатами-большевиками (суд проходил с 10 по 13 февраля 1915 года). «Если организация найдет момент подходящим для более широкого выступления, — говорилось в постановлении Бюро ЦК, — то призвать к демонстрации под нашими лозунгами. В случае продолжения движения и 14 февраля, способствовать расширению и углублению его, всюду противопоставляя свою политическую позицию гвоздевской политике поддержки реакционной Думы и либералов. Таким образом, инициатива движения и будет вырвана из рук гвоздевцев»[1657]. Однако этот замысел ЦК был отвергнут Петроградским комитетом большевиков, который перенес стачку на 10 февраля, чтобы этим еще более четко отмежеваться от демонстрации, организуемой Рабочей группой под реакционными лозунгами «усиления общественного значения Думы» и «войны до победного конца».
Однако в намеченный ПК день ничего путного не вышло: 10 февраля — в пятницу масленой недели — на большинстве предприятий рабочих распустили в середине дня, забастовали только три предприятия, до и то по чисто экономическим мотивам[1658]. Поэтому было решено перенести выступление на 14 февраля, призвав, правда, идти не к Таврическому дворцу, а на Невский проспект. Большевики впервые по факту солидаризировались с Думой.
Усилия ВПК и социалистов по провоцированию протестных выступлений давали результаты не только в столице, но и по всей стране. В январе и феврале 1917 года общее число бастовавших в России, по данным фабричной инспекции, превысило 676 тысяч человек, втрое превысив уровень тех же месяцев предыдущего года[1659]. Более того, за первые два месяца 1917 года прошло больше политических стачек, чем за весь 1915 и 1916 годы[1660].
Размах протестных выступлений, связанных с открытием Думы, ожидался настолько внушительным, что это испугало даже самих участников заговорщического процесса. Накануне открытия последней сессии Государственной думы обе противостоящие стороны — и правительство, и Прогрессивный блок — сознательно воздерживались от нагнетания страстей.
Последняя сессия Думы и продовольственный вопрос
Как всегда перед началом новой сессии, Родзянко 10 февраля отправился к императору с верноподданническим докладом. Обилия тем там не наблюдалось — обвинения исполнительной власти за недееспособность и отказ в поддержке кабинету Голицына. «Мы подходим к последнему акту мировой трагедии в сознании, что счастливый конец для нас может быть достигнут лишь при условии самого тесного единения власти с народом во всех областях государственной жизни. К сожалению, в настоящее время этого нет, и без коренного изменения всей системы управления быть не может… При всех этих условиях никакие героические усилия, о которых говорил председатель Совета министров, предпринимаемые председателем Государственной думы, не могут заставить Государственную думу идти по указке правительства, и едва ли председатель, принимая со своей стороны для этого какие-то меры, был бы прав и перед народным представительством, и перед страной»[1661]. Император принял Родзянко в Александровском дворце Царского Села весьма холодно. Выслушав его критику, Николай II недвусмысленно пригрозил роспуском Думы, если будут позволены высказывания, подобные осенним. Спикер пообещал революцию с самыми печальными последствиями, если Дума будет распущена. Сухо простились.
В Прогрессивном блоке возникли серьезные разногласия, носившие уже стратегический характер. «Это ощущение близости революции было так страшно, что кадеты в последнюю минуту стали как-то мягче, — вспоминал Шульгин. — Перед открытием Думы, по обыкновению, составляли формулу перехода. Написать ее сначала поручили мне… Это было стенание на тему «до чего мы дошли»[1662]. Настроения внутри кадетской фракции, задававшей тон в парламенте, колебались в широком диапазоне между готовностью возглавить правительство, которое возникнет в результате революции, и желанием защитить от революции власть действующую. С радикальных позиций выступал, естественно, Некрасов, входивший в готовившую переворот «тройку»: «В предстоящих России испытаниях мы не выступим в роли революционеров-разрушителей. Правительство само разрушило себя. Наша задача будет чисто созидательная; в бурю и хаос мы должны будем создать новое правительство, которое немедленно могло бы успокоить страну и приступить к громадной творческой работе». Ему возражал на глазах становящийся все более умеренным Милюков (полагаю, как историк он хорошо представлял, во что выливаются революции), который утверждал, что в случае революционных выступлений кадеты явятся «единственной сдерживающей и организующей силой, которая могла бы спасти правительство, примирить его с бурно вскипевшим народным морем»[1663].
В Петрограде активно распространялись слухи, которым охотно верили, о намерении Протопопова спровоцировать в день открытия Думы массовые выступления и расстрелять их из пулеметов, которые якобы в массовом порядке расставлялись по крышам домов (ни одного пулемета никто так и не увидит). Милюков, которого молва называла основным подстрекателем пролетарских демонстраций, выступил в газете «Речь» с открытым письмом, где назвал призывы к антиправительственным выступлениям опасными советами, исходящими «из самого темного источника», — имея в виду в данном случае Германию[1664]. 13 февраля в беседе с журналистами Родзянко также указал на вред уличных выступлений.
Охранное отделение фиксировало: «13 февраля с утра по Петрограду распространились тревожные слухи о возможности больших беспорядков; к 1 часу дня в заводских районах (Нарвская, Коломенская, Александро-Невская части) стало известно, что сторонники забастовки 14 февраля берут на всех заводах верх над противниками выступления с протестом против войны. Около 2-х часов дня во многих районах начались беспорядки призванных сегодня ратников: толпы до 500 человек ходили с пением «Марсельезы» по улицам и кричали: «Долой войну, долой полицию, бей мародеров»… К 7 час. вечера всюду — в трамвае, магазинах, учебных заведениях и пр. — передавали известия о массе столкновений рабочих с полицией у Путилове ко го завода; стало известно, что забастовка 14 февраля имеет большинство на всех заводах». Было и одно примечательное дополнение, которое объясняло многое из последующих событий. В районе Лермонтовского проспекта «во всех окрестных магазинах с выставок убраны более ценные вещи, ждут, — по словам хозяев, — «голодного погрома» ввиду того, что в означенном районе выпускаемого хлеба хватает покупателям лишь до 5 часов пополудни, и для рабочих, приходящих с работ уже после 7 часов вечера, фактически ничего не остается: последним приходится за хлебом ходить в более отдаленные районы»[1665].
Городские жители, напуганные слухами о готовящихся беспорядках, 14 февраля в основном предпочли остаться дома. К Таврическому дворцу, естественно, толпу не пустили. Основные события в результате разворачивались на Невском, где смешалась публика самых разных настроений и направлений, но преобладали вовсе не рабочие, а студенты. Внимание правоохранительных органов привлекло «массовое участие» офицерских чинов, преимущественно прапорщиков, более чем усердно распевавших вместе со студентами «Марсельезу»… Вообще должно отметить, что офицеры, даже в более солидных чинах, всюду вмешивались в действия и распоряжения полиции и громче частной публики кричали в адрес полицейского пристава: «Вас бы надо отправить, толстобрюхих чертей, на позиции, а не здесь вам воевать»… Помимо гг. офицеров в демонстрации принимали участие как организаторы политехники, консерватористы, психоневрологи; очень мало было студентов университета; особенно много было учащихся средних учебных заведений, особенно реалистов и коммерсантов, первыми начинавших петь «Марсельезу»[1666].
14 февраля начались и массовые забастовки рабочих, которые, однако, за порог предприятий практически не выходили. Забастовки продолжались все последующие предреволюционные дни. 15-го бастовали 85 тысяч рабочих, и эта цифра уже не снизится.
В день открытия Думы впервые власти были готовы прибегнуть к помощи армии, командиры учебных команд получили приказ быть наготове для пресечения уличных беспорядков. Город был разделен на регионы, каждый из которых должен был охраняться тем батальоном, который был там расквартирован. Шли постоянные совещания и инструктажи, поступали указания. Однако опытные военные чувствовали беду. «Офицеру приказывалось выполнить то-то или то-то, но говорилось при этом: «Только смотрите, отнюдь не принимайте крайних мер, оружие, боже сохрани, не употребляйте, действуйте словами, ублажением» и т. д., и т. п., — сокрушался Ходнев. — Ответственность часто сваливалась на младших. Часто получались противоречащие распоряжения. Приказания редко когда были ясны, категоричны, определенны… С самого первого дня уже заметны были в приказаниях «полумеры», те преступные «полумеры», которые всегда и везде приводят лишь к большей крови и самому печальному концу»[1667].
Как ни странно, открытие парламентской сессии выдалось бурным не в Думе, а в Государственном совете. Впервые председательствовавший Щегловитов не дал Гримму сделать внеочередное заявление, после чего зал покинули вся левая группа, часть центристов и беспартийных. На этом фоне Дума выглядела как образец послушания.
«Открытие Думы обошлось совершенно спокойно, — отметит Родзянко в мемуарах. — Никаких рабочих не было, и только вокруг по дворам было расставлено бесконечное множество полиции. Чтобы не подливать больше масла в огонь и не усиливать и без того напряженное настроение, я ограничился в своей речи только упоминанием об армии и ее безропотном исполнении долга»[1668]. В зале заседаний — премьер Голицын, министры Риттих, Шаховской, Кригер-Войновский, послы союзных держав.
Исполнительной власти, казалось, даже удалось перейти в тактическое контрнаступление и внести раскол в ряды Прогрессивного блока. Правительство задумало и осуществило интересный тактический маневр. Председатель Совета министров Голицын, чтобы не провоцировать немедленную конфронтацию, в нарушение традиции не стал произносить правительственную декларацию. С заглавным докладом два с половиной часа выступал новый министр земледелия Риттих, нарисовавший весьма тревожную картину с состоянием продовольственного обеспечения страны. Серьезный доклад по столь сложному вопросу заставил депутатов, вопреки обыкновению, молча слушать.
Главный вывод Риттиха: для исправления ситуации необходимо принести в жертву священную корову кадетов — твердые цены на продовольствие. Возмущение среди милюковских либералов, но на стороне правительства прогрессивные националисты и октябристы. Граф Капнист от имени октябристов-земцев уверял, что «мы совершенно расходимся во взглядах с Милюковым… и с нами вместе расходятся партии, сидящие правее нас и входящие в блок». О полной солидарности с Риттихом заявил Шульгин: «Я думаю, что наступило время от идолопоклонства перед твердыми ценами отказаться… Министр земледелия поступил правильно, когда первым делом он эту зловредную крысу твердых хлебных цен стал излавливать и стал насколько возможно парировать ее зловредную деятельность»[1669]. Крестьянин Городилов от имени правых возложил ответственность за фиксированные цены на Госдуму и Прогрессивный блок, заявив: «Крестьян снова закрепощают. Их заставляют засевать поля и отдавать хлеб по низким дешевым ценам… Разве можно устанавливать твердые цены только на один хлеб, когда другие предметы первой необходимости оставляют без твердых цен?»[1670].
От Прогрессивного блока с общеполитическим заявлением выступил Шидловский. Он говорил, что для успешного ведения войны «необходимо, прежде всего, чтобы люди, управляющие страной, были признанными вождями нации, затем, чтобы люди эти были объединены друг с другом общностью понимания очередных задач управления и, наконец, чтобы понимание это встречало поддержку страны и законодательных учреждений»[1671]. От правительства Блок требовал лишь ответа на вопрос, «что будет предпринято для устранения вышеизложенного положения вещей». Как запишет тут же в дневник Глинка, «плохо составленная декларация Блока была прочитана без подъема, не было настроения и в остальных речах. Разочарование полное — неудачею»[1672].
Кадеты явно в обороне. Выступавший 15 февраля Милюков потом даже не мог вспомнить содержания своей речи. Куда делся его воинственный тон? Максимум оппозиционности — возражения Риттеру и утверждение об обязанности повторять власти «старые истины». «Слово и вотум суть пока наше единственное оружие. Но ведь, господа, и это оружие не тупое… Государственная дума теперь уже не одна. Она окружена дружественными силами, которые слышат ее слова и с ними сообразуют свое поведение»[1673]. Возмутителями спокойствия на сей раз выступали политики, находившиеся слева и справа от Прогрессивного блока, но и они были далеки от своей обычной воинственности. Пуришкевич обрушивался в основном на Протопопова, и верхом его антиправительственной риторики стали слова: «Россия долга, Россия чести, сознающая всю важность переживаемого момента в своих исторических судьбах, эта Россия оппозиционна правительственной власти, ибо она не верит ее государственной честности, ее патриотизму»[1674].
Меньшевик Чхеидзе призвал Прогрессивный блок как представителей буржуазии встать во главе надвигающейся революции, чтобы она пошла путем не французским, якобинским, а германским, прусским. Для этого надо просто поменять старое правительство на новое, устраивающее Прогрессивный блок’.
[1642] Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. М., 1923. С. 20.
[1643] РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1633. Л. 122.
[1644] Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест рабочих России в годы Первой мировой войны (июль 1914 — февраль 1917). М., 2005. С. 78.
[1645] Пролетарская революция. 1923. № 1.С. 264–266.
[1646] Рабочее движение в годы войны. М., 1925. С. 319.
[1647] Буржуазия накануне февральской революции. С. 172.
[1648] Подвойский Н. Н. Революционная работа В. М. Молотова в 1912–1917 годах // Исторический журнал. 1940. № 3. С. 19.
[1649] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 29.
[1650] Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели. С. 186–189.
[1651] Русское слово. 30 января 1917.
[1652] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 30.
[1653] Буржуазия накануне февральской революции. С. 180–184.
[1654] Большевики в годы империалистической войны. 1914 — февраль 1917. Сборник документов местных большевистских организаций. М., 1939. С. 174–175.
[1655] Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 69–70.
[1656] Подвойский Н. Революционная борьба В. М. Молотова в 1912–1917 годах. С. 19.
[1657] Большевики в годы империалистической войны. С. 172.
[1658] Ахун М., Петров В. 1917 г. в Петрограде. Л., 1933. С. 4, 5.
[1659] Пушкарева И. М. Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 г. в России. М., 1982. С. 130.
[1660] Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест рабочих России в годы Первой мировой войны (июль 1914- февраль 1917). М., 2005. С. 88.
[1661] Верноподданнический доклад М. В. Родзянко (10 февраля 1917 г.) // Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917. Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 203, 206–207.
[1662] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 429.
[1663] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 110–111.
[1664] Речь. 1917. 10 февраля.
[1665] Буржуазия накануне февральской революции. С. 186–187.
[1666] Там же. С. 187–188.
[1667] Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон. С. 260, 261.
[1668] Родзянко М. В. Крушение империи. С. 213–214.
[1669] Государственная дума. IV созыв. Стенографический отчет. V сессия. Стб. 1390, 1498–1499.
[1670] Там же. Стб. (Русские Ведомости. 1917. № 45.)
[1671] Там же. Стб. 1286–1288.
[1672] Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. С. 179.
[1673] Государственная дума. IV созыв. Стенографический отчет. V сессия. Стб. 1344.
[1674] Там же. Стб. (Цит. по: Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 323)