Беспорывистость духа. Он был лишен и характера и настоящего темперамента. Он не был натурой творческой. Выдумка туго вынашивалась у него.
Душевные силы охотно устремлялись на мелкое. Он не был способен от мелкого подняться к великому. Не умел отдаться целиком, без оглядки какому-нибудь чувству. Не было такой идеи, не было такого ощущения, которые владели бы им когда-нибудь всецело.
Вместо упорного характера — самолюбие, вместо воли — упрямство, вместо честолюбия — тщеславие и зависть. Любил лесть, помнил зло и обиды.
Как у всех некрупных людей, у него было особого рода самолюбие, какое-то неспокойное, насторожившееся. Его задевал всякий пустяк. Ему наносила раны всякая обида, и нелегко заживали эти раны.
Эгоизм вырабатывает недоверие; презрение и ненависть к людям, презрительность и завистливость.
Была ли горячая любовь к родине?
Началась полоса поражений, а за нею пришел финансовый крах. Становилось ясно, что не только потерпело банкротство данное правительство, но что разлагается само государство… Тем бесспорно, что обычными средствами помочь нельзя.
Полагаю, Алексеев уже собирал аргументы в оправдание своей роли в свержении Николая II.
Настроения и взгляды Алексеева не слишком тревожили императора и его супругу, но только до сентября 1916 года, когда им, да и всем интересовавшимся стало известно о систематической переписке Гучкова с Алексеевым весьма определенного содержания. Достоянием широкой гласности — Гучков об этом позаботился — стали копии его длинного письма начальнику штаба, датированного 15 августа и начинавшегося со слов: «Я уже сообщал Вам в последнем моем письме…». В послании содержался полный перечень «предательских» действий власти, поразительные детали, связанные с выполнением или невыполнением военных заказов, и делался вывод: «Ведь в тылу идет полный развал, ведь власть гниет на корню. Ведь как ни хорошо теперь на фронте, но гниющий тыл грозит еще раз, как было год тому назад, затянуть и наш доблестный фронт, и Вашу талантливую стратегию, да и всю страну в то невылазное болото, из которого мы когда-то выкарабкались со смертельной опасностью. Ведь нельзя же ожидать исправных путей сообщения в заведовании г. Трепова, хорошей работы нашей промышленности на попечении кн. Шаховского, процветания нашего сельского хозяйства и правильной постановки продовольственного дела в руках гр. Бобринского. А если Вы подумаете, что вся эта власть возглавляется г. Штюрмером, у которого (в армии и в народе) прочная репутация если не готового уже предателя, то готового предать, что в руках этого человека… вся наша будущность, то вы поймете, Михаил Васильевич, какая смертельная тревога за судьбу нашей родины охватила и общественную мысль, и народные настроения. Мы в тылу бессильны или почти бессильны бороться с этим злом… Можете ли Вы что-то сделать? Не знаю»[1481].
Содержание письма моментально стало известно Александре Федоровне, которая порой оказывалась быстрее информированной в таких делах, нежели император, 18 сентября. Она сразу же уведомила супруга, что «идет переписка между Алексеевым и этой скотиной Гучковым, и он начиняет его всякими мерзостями, — предостереги его». Николай никак не реагировал. Тогда в течение трех дней царица шлет еще три письма, в которых затрагивает эту тему. «Пожалуйста, душка, не позволяй славному Алекс, вступать в союз с Гучковым, как то было при старой Ставке. Родз. и Гучков действуют сейчас заодно, и они хотят обойти Ал., утверждая, будто никто не умеет работать, кроме них. Его дело заниматься исключительно войной — пусть уж другие отвечают за то, что делается здесь». И снова: «Оказывается, Поливанов и Гучков снова работают рука об руку. Я прочла копии с 2-х писем Гучкова к Алекс., и велела буквально скопировать одно из них для тебя, чтоб ты мог убедиться, какая это скотина! Теперь мне понятно, почему А. настроен против всех министров». И снова: «Сделай старику строгое предупреждение по поводу этой переписки, это делается с целью нервировать его, и вообще эти дела не касаются его, потому что для армии все будет сделано, ни в чем не будет недостатка»[1482].
Николай неохотно отреагировал только 22 сентября. «Ал. никогда не упоминал мне о Гучк. Я только знаю, что он ненавидит Родзянко и надсмехается над его уверенностью в том, что он все знает лучше других», — ответил он супруге. Но та не успокаивалась: «…Видно, как этот паук Г. и Полив, опутывают Ал. паутиной, — хочется открыть ему глаза и освободить его. Ты мог бы его спасти — очень надеюсь на то, что ты с ним говорил по поводу писем»[1483]. Настойчивость жены заставила царя провести собственное небольшое расследование и в мягкой форме лично допросить Алексеева.
О результатах допроса известно из доклада Штюрмера, составленного после посещения премьером императора 9 октября 1916 года. Председатель правительства передал Николаю текст известного нам письма Гучкова, копии которого «распространяются в десятках тысяч экземпляров по всей России», на что царь ответил, что текст ему хорошо известен. «По этому поводу он спрашивал объяснения у генерала Алексеева, который представил Его Величеству, что он никогда ни в какой переписке с Гучковым не состоял и что о данном письме он узнал в то же утро из письма своей жены, затем из письма генерала Эверта… Прислал ли Гучков лично такое письмо ему, Алексееву, неизвестно, и по осмотре им ящиков своего стола такого письма им не найдено. Его Величество изволил указать Алексееву на недопустимость такого рода переписки с человеком, заведомо относящимся с полной ненавистью к монархии и династии». То есть Алексеев просто все отрицал на голубом глазу, и Николай этим удовлетворился. Что же касается автора письма, то, как записал Штюрмер, «Его Величество изволил высказать, что для прекращения подобных выступлений достаточно предупредить Гучкова о том, что он подвергнется высылке из столицы»[1484].
Император демонстрировал потрясающую мягкость, не желая подливать масла в огонь конфронтации с общественностью. Хотя многие считали, что Гучков был достоин более сурового наказания, нежели предупреждение о возможности покинуть Петроград. Как считал Спиридович, в письме «он раскрывал такие тайны правительства военного времени, за оглашение которых любой военный следователь мог привлечь его к ответственности за государственную измену. И только за распространение этого письма он, Гучков, мог быть повешен по всем статьям закона куда более заслуженно, чем подведенный им под виселицу несчастный Мясоедов»[1485]. Схожего мнения придерживалась императрица, полагавшая, что «Гучкову — место на высоком дереве»[1486].
Царь проявлял чрезмерное и, как окажется, фатальное благодушие. При этом начальник штаба даже не нашел нужным опровергнуть сведения, содержавшиеся в обращенном к нему письме Гучкова. Алексеев ему откровенно врал, а замыслы заговорщиков становились все более опасными.
Весьма красноречивые воспоминания оставил князь Оболенский. Из беседы с одним евреем, работавшим в Сибирском торговом банке, он узнал о готовящемся «восстании при помощи иностранной державы», называлась даже точная дата. Далее ситуация развивалась следующим образом. «У А. И. Гучкова, члена Государственной думы и Председателя Центрального Комитета нашей партии октябристов, умер сын. Я пошел к нему на квартиру на панихиду. По окончании службы, когда все разошлись, я остался с Александром Ивановичем наедине и начал рассказывать ему все, что слышал от моего знакомого в банке. Удивленный подробностями моего рассказа, особенно о дне восстания, Гучков вдруг начал меня посвящать во все детали заговора, называть его главных участников, расписывать те благие результаты, к которым должен будет привести подготовляемый переворот.
— Хотите, я вам покажу мою переписку с генералом Алексеевым, вот тут она, — сказал он, подводя меня к своему письменному столу и вынимая целую кипу мелко исписанных писем.
Я понял, что попал в самое гнездо заговора. Председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев были во главе его. Принимали участие в нем и другие лица, как генерал Рузский, и даже знал о нем А. А. Столыпин, брат Петра Аркадьевича». Возмущению Оболенского, который, хотя и был масоном, но не терпел революционеров, не было предела, как бы ни пытался Гучков убедить его в благородстве своих помыслов. Князь отправился к Штюрмеру и по долгу присяги доложил все, что узнал.
«— Примите меры, доложите Государю, — сказал я ему.
В ответ на это я услышал, что он прикажет немедленно поставить около моей квартиры трех городовых, а меня просит достать от Гучкова его переписку с Алексеевым.
— Власть в Ваших руках, я указал вам даже, где хранятся письма, полиция должна провести выемки, а не я, — ответил я ему. Никаких мер не было принято»[1487]. Зато Родзянко, пригласив к себе как-то князя рано утром, выведывал у него степень осведомленности о заговоре и советовал не распускать язык.
Располагал информацией о заговоре с участием Алексеева и Департамент полиции. «В 1916 году, примерно в октябре или ноябре, в так называемом «черном кабинете» московского почтамта было перлюстрировано письмо, отправленное на условный адрес одного из местных общественных деятелей… и копии письма, согласно заведенному порядку, получили Департамент полиции и я, — вспоминал начальник московского жандармского управления Мартынов. — …Сообщалось до сведения московским лидерам Прогрессивного блока (или связанным с ним), что удалось окончательно уговорить Старика, который долго не соглашался, опасаясь большого пролития крови, но, наконец, под влиянием наших доводов сдался и обещал полное содействие. Письмо, не очень длинное, содержало фразы, из которых довольно явственно выступали уже тогда активные шаги, предпринятые узким кругом лидеров Прогрессивного блока в смысле личных переговоров с командующими нашими армиями на фронте, включая и великого князя Николая Николаевича… Но великий князь «промолчал», а Департамент полиции, по-видимому, не смог довести до сведения Государя об измене «Старика», который был не кем иным, как начальником штаба самого Императора, генералом Алексеевым!..
О том, что кличка «Старик» относится именно к генералу Алексееву, мне сказал директор Департамента полиции А. Т. Васильев, к которому для личных переговоров по поводу этого письма я немедленно выехал из Москвы. Я помню, как во время моего разговора с А. Т. Васильевым я доказывал ему необходимость вывести из Москвы недисциплинированные и ненадежные запасные воинские части и заменить их двумя-тремя кавалерийскими полками с фронта; директор Департамента подтвердил мне, что соответствующее представление по этому поводу будет сделано немедленно.
— А в чьи руки оно попадет? — спросил я. — Старика?»[1488].
Итак, Алексеев был в курсе планов заговора против императора, во многом им сочувствовал. Однако он не решался дать согласие на участие в них. Это было небезопасно, благоприятный исход не был гарантирован. Да и присяга была не совсем пустым словом. Он был не против акции по изолированию Александры Федоровны, но не соглашался поднять руку на императора. Скандал вокруг переписки с Гучковым, объяснение с императором и начавшийся штурм власти поставили Алексеева перед сложным выбором — с Николаем или с заговорщиками? Психологически ситуация становилась для него все более невыносимой. В этих условиях Алексеев предпочел отойти в тень. Тем более, что и Гучков еще 13 октября от греха покинул столицу и отправился на лечение в Кисловодск.
Алексеев начал говорить об уходе со своего поста. 30 октября он поведал Шавельскому о планах отставки от полного отчаяния, поскольку царь «пляшет над пропастью и… спокоен. Государством же правит безумная женщина, а около нее клубок грязных чертей: Распутин, Вырубова, Штюрмер, Раев, Питирим… На днях я говорил с ним, решительно все высказал ему». Алексеев жаловался императору на правительство, которое называл дряхлым и нечестным. Николай согласился с дряхлостью Штюрмера, но категорически отрицал нечестность кабинета. В заключение беседы царь пригласил Алексеева завтракать[1489].
То ли просто острое желание Алексеева покинуть Могилев, то ли резкий разговор с царем, то ли переутомление стали причиной обострения у начальника штаба застарелой болезни почек. Он был настолько плох, что даже соборовался. Но болезнь отступила. Врачи настоятельно стали рекомендовать начштаба долгосрочный отдых в Крыму. Необходимо срочно было искать ему замену. Александра Федоровна рекомендовала генерала Головина. Алексеев еще более настойчиво протежировал командующему Особой армии генералу от кавалерии генштабисту и еще одному представителю «кружка младотурков» Василию Гурко. 7 ноября Николай извещает супругу, что готов пойти навстречу начштаба: «Я тоже думал о нем, и поэтому согласился на этот выбор. Я недавно видел Гурко, все хорошего мнения о нем, и в это время года он свободно может уехать из своей армии на несколько месяцев». Похоже, царь не придавал большого значения этой временной замене, коль скоро зимой крупных боевых действий не ожидалось. А зря. Александра Федоровна тоже неожиданно легко одобрила решение супруга. «Я надеюсь, что Гурко окажется подходящим человеком, — лично не могу судить о нем, так как не помню, чтоб когда-либо говорила с ним, ум у него есть, только дай ему Бог души»[1490]. Похоже, и в этом случае императорскую чету подвели недостаток информации и интуиции.
Выбор врио «фактического Верховного главнокомандующего» был, мягко говоря, странным. «Служебное положение, которое занимал генерал Гурко, не предназначало его для занятия столь высокого поста, ибо он был младше всех главнокомандующих фронтами и многих командующих армиями, — недоумевал адмирал Бубнов. — Но о нем было известно, что он очень решителен, тверд характером и либерально настроен. Видимо, именно эти свойства заставляли остановить на нем выбор генерала Алексеева, потерявшего надежду сломить упорство Государя»[1491].
Гурко появился в Ставке. Как описывал его сослуживец, «маленький такой, сухонький, из себя не то так видный, а ловкий, собранный, хорошей тренировки; лицо вострое, резкое, бритое, мужественное, с широким лбом и выпуклыми чертами, точно отлитое из бронзы. Взор властный, орлиный, так и впивается начальственным оком из-под густых, суровых, нависших бровей»[1492]. По собственному признанию, поначалу он был просто ошарашен масштабами свалившейся на него ответственности, чувствуя себя совершенно не готовым к новой роли. «Поначалу я очень уставал как физически, поскольку мне не хватало часов в сутках для ее выполнения, так и интеллектуально — из-за огромного объема новой информации, требовавшей освоения, и большого количества ожидавших моего решения вопросов»[1493].
Такой человек — не имевший опыта стратегического управления войсками, но действительно волевой, решительный (это подтверждали все, встречавшиеся с Гурко) и с либеральными взглядами годился скорее на роль заговорщика, нежели начальника штаба. К этому же располагали и теснейшие контакты Гурко с Гучковым. Поразительно, но о связях Гурко с заговорщиками было широко известно и в Ставке, за ним следили чуть ли не со спортивным интересом. Бубнов утверждает, «что с его назначением распространились слухи, что он, если ему не удастся повлиять на Государя, примет против него какие-то решительные меры»[1494].
Слегший Алексеев еще оставался в Ставке, давая наставления своему сменщику. Думаете, они обсуждали планы боевых действий? Отнюдь. Вот что пишет сам Гурко: «Здоровье генерала Алексеева немного поправилось, и я получил возможность почти ежедневно вести с ним более продолжительные беседы… Во время наших разговоров я узнал, что ему удалось убедить царя в желательности замены председателя Совета министров Штюрмера другим человеком… В это время в Ставку приехала императрица Александра, и Алексеев объяснил, что, потеряв в лице Штюрмера своего протеже, Ее Величество, вероятно, захочет так повлиять на царя, чтобы сохранить в должности министра внутренних дел Протопопова, который, по общему убеждению, был назначен на сей пост по ее желанию»[1495]. Соответствующий — политический — настрой на работу был задан.
[1481] Дневники и документы из личного архива Николая II. С. 350–354.
[1482] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. С. 38, 43, 47–48, 53.
[1483] Переписка Николая и Александры Романовых. Т 5. С. 58, 80.
[1484] Дневники и документы из личного архива Николая II. С. 257–258, 259.
[1485] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 386.
[1486] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. С. 140.
[1487] Цит. по: Кобылин В. С. Анатомия измены. Император Николай 11 и генерал-адъютант М. В. Алексеев. СПб., 2005. С. 171–172.
[1488] Мартынов А. П. Моя служба в отдельном корпусе жандармов // «Охранка». Т. 1. С. 384–385.
[1489] Шавельский Г. Воспоминания последнего пресвитера русской армии и флота. Т. 2.
[1490] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. С. 139–140.
[1491] Бубнов А. Д. В царской ставке. С. 148–149.
[1492] Гурко В. И. Царь и царица. С. 32.
[1493] Гурко В. Война и революция в России. С. 219.
[1494] Бубнов А. Д. В царской ставке. С. 149.
[1495] Гурко В. Война и революция в России. С. 221.