Однако столь осведомленный источник, как Гучков, называл другую дату, точнее — даты. По утверждению Александра Верховского, будущего военного министра Временного правительства, Гучков откровенничал в узком кругу: «На 1 марта был назначен внутренний дворцовый переворот. Группа твердых людей должна была собраться в Питере и на перегоне между Царским Селом и столицей проникнуть в царский поезд, арестовать царя и выслать его немедленно за границу. Согласие некоторых иностранных правительств было получено»[1529]. Но, вместе с тем, чуть ли не в любой книге о революции можно встретить фразу Гучкова — «революция произошла на две недели слишком рано», — которая указывает скорее на середину, чем на начало марта. Наконец, Терещенко, который объяснял задержку с осуществлением заговора многочисленными предупреждениями по поводу несвоевременности затеянного, утверждал: «Вещие думские сирены убеждали нас, что час еще не настал и что им, близко стоящим к государственным делам, виднее, чем нам, слишком, по их мнению, горячим головам, что надо еще ждать. Прошел январь, половина февраля. Наконец, мудрые слова искушенных политиков перестали нас убеждать, и тем условным языком, которым мы между собой сносились, генерал Крымов в первых числах марта был вызван в Петроград из Румынии, но оказалось уже поздно»[1530]. В беседе с работниками Общества по изучению революции 1917 года он подтвердит эту датировку: «Мы решили вопрос о непосредственном перевороте и обсуждали конкретные меры для осуществления поставленной себе задачи. Так как Государь уехал в Ставку, немедленно принять эти меры нельзя было. Поэтому мы наметили сроком переворота первые числа марта»[1531].
Никак не датированным остается еще один заговор — наиболее загадочный, — который известен как «морской» план. О нем применительно к началу 1917 года говорил Шульгин: «План этот состоял в том, чтобы пригласить Государыню на броненосец под каким-нибудь предлогом и увезти ее в Англию как будто по ее собственному желанию. По другой версии — уехать должен был и Государь, а наследник должен был быть объявлен императором. Я считал все эти разговоры болтовней»[1532]. Возник якобы этот план на квартире Максима Горького. Мельгунов вовсе не склонен был считать «морской» план пустой болтовней, «потому что нет никакого сомнения в том, что какие-то планы зрели в Морском Генеральном штабе и что этот план был, в той или иной степени, связан с тогдашней общественностью… Установить его непосредственную связь с Алексеевым пока не представляется возможным. Но в Ставке находился «любимый» императрицей гвардейский экипаж, посланный для несения императорской охраны. При господствовавшем там настроении, он легко мог быть использован при дворцовом перевороте»[1533].
Почему тучковский план тихого дворцового переворота не сработал? Вряд ли когда-нибудь кто-то узнает правду о заговорах. На то они и заговоры, чтобы готовиться в тайне. До революции их участники либо скрывали, либо искажали истину, чтобы не мешать подготовке переворота. Сразу после Февральской революции они были склонны преувеличивать свои заслуги. Однако уже через несколько месяцев после революции, когда проявились все ее эксцессы, они предпочли полностью отмежеваться от какой-либо причастности к свержению императора. Истина — за семью печатями.
После революции сами заговорщики уверяли, что у них просто не хватило времени, народные массы их опередили. Историки в массе своей считают, что переворот планировался, но ничего серьезного подготовить так и не удалось. Спиридович давал свое объяснение: «Правда в том, что Гучков не нашел среди офицеров людей, соглашавшихся идти на цареубийство»[1534]. Скорее, это действительно так.
Тихий дворцовый переворот не удался, потому что он получился громким, с задействованием масс, к чему, как мы еще увидим, заговорщики тоже приложили руку. Впрочем, а кто сказал, что он не удался? Николай II отречется на железнодорожной станции по пути из Ставки в Царское Село в планируемые сроки — 2 марта 1917 года. Ключевую роль в этом драматическим эпизоде русской истории сыграют генералы Алексеев и Рузский, спикер Родзянко, а акт отречения примет не кто иной, как Александр Гучков…
Почему Николай не пресек на корню всю эту деятельность, которая далеко выходила за рамки просто оппозиционности? Жандармский генерал Заварзин утверждал, что здесь сказался недостаток информации, поскольку Протопопов, «составляя верноподданнические доклады из сведений, поступавших со всей империи, весьма смягчал положение, почему в высших сферах и царил изумительный оптимизм»[1535]. Не согласен с таким объяснением. Департамент полиции знал очень много.
В одной из его январских записок был зафиксирован «резко намечающийся за последние дни яркий авантюризм наших доморощенных «Юань-Шикаев» в лице А. И. Гучкова, Коновалова, князя Львова и некоторых других «загадочных представителей общественности», стремящихся, не разбирая средств и способов, использовать могущие неожиданно вспыхнуть «события» в своих личных видах и целях»[1536]. Далеко не случайно проводилась аналогия с Юань Шикаем. Этот опытный китайский царедворец и командующий наиболее дееспособными частями армии во время политического кризиса 1898 года подверг императора домашнему аресту и казнил без суда и следствия всю его реформаторскую правительственную команду. В обзоре, подготовленном 26 января 1917 года, утверждалось, что Гучков, Львов, Коновалов, Третьяков считают себя законными наследниками существующей власти, ведут за собой могучий класс промышленников и опираются «на исключительные симпатии действующей армии». Поскольку массовые волнения маловероятны, то все надежды они возлагают на осуществление «в самом ближайшем будущем дворцового переворота»[1537].
Царь был хорошо информирован, по крайней мере, о значительной части заговорщических планов, и его супруга — ничуть не хуже. 14 декабря 1916 года она с полным знанием дела писала Николаю: «Спокойно и с чистой совестью перед всей Россией я бы сослала Львова в Сибирь (так делалось и за гораздо менее важные проступки)… Милюкова, Гучкова и Поливанова — тоже в Сибирь. Теперь война, и в такое время внутренняя война есть высшая измена. Отчего ты не смотришь на это дело так, я, право, не могу понять. Я только женщина, но душа и мозг говорят мне, что это было бы спасением России — они грешат гораздо больше, чем это когда-либо делали Сухомлиновы. Запрети Брусилову и пр., когда они явятся, касаться каких бы то ни было политических вопросов… Дорогой мой, свет моей жизни, если бы ты встретил врага в битве, ты бы никогда не дрогнул и шел бы вперед, как лев! Будь же им и теперь в битве против маленькой кучки злодеев и республиканцев! Будь властелином, и все преклонятся перед тобой!»[1538]. Но Николай II не согласился с супругой, и, вполне возможно, в этом и заключалась одна из его самых фатальных ошибок. Николай не арестовал и не сослал заговорщиков.
Он не считал необходимым вступать в открытый конфликт с лидерами «общественности», которые сами находились с ним в непримиримом конфликте. Но, главное, он не верил в измену высших военачальников, которых давно знал как профессионалов и патриотов, а, тем более, в тяжелое военное время. Император верил в честь, долг и верность присяге. К несчастью, для многих уставших от войны и прислушивавшихся к оппозиционным политикам генералов эти слова уже становились пустым звуком.
Оппозиция спешила, потому что боялась усиления позиций императора в случае ожидавшихся военных побед. Верхушку армии она, напротив, убеждала в невозможности побед без смены режима. Именно под влиянием политиков, считавшихся влиятельными, авторитетными, способными перехватить власть, часть высшего генералитета стала склоняться к мысли о возможности сыграть самостоятельную политическую роль и произвести необходимые перемены во власти. Они сочли, что вполне обойдутся без Николая II, который, как им казалось, только мешал довести войну до победного конца, что ведущие оппозиционные политики — Гучков, Милюков — да и сами генералы — самостоятельные государственные величины, которым под силу удержать в своих руках махину российской государственности. Но они вовсе не были таковыми.
На самом деле, поднявшие флаг борьбы с императором политики никогда не участвовали в государственном управлении и не понимали его. Гучкова не слишком заботило, чем смена власти может обернуться в условиях войны. Прочитав в 1936 году его откровения по поводу готовившегося заговора, многоопытный чиновник Иван Тхоржевский, работавший помощником еще у Витте, отреагировал: «Оправдание А. И. Гучкова в том, что ошибались тогда все; в своих ошибках он был искренним. Россию — любил! Видел обреченность Государя… Но не видел — своей!.. Сильный, храбрый, упорный Гучков ставил слишком высоко личный ум и энергию. Он недооценил значения символа, традиции, непрерывности»[1539].
А от высших военных подобной прозорливости и нельзя было ожидать. Они не были готовы к самостоятельной политической роли ни по воспитанию, ни по образованию, ни пожизненному опыту. «Представители Русского Генерального штаба в делах внутренней политики были, по меньшей мере, дилетантами, чтобы не сказать полными профанами, — сокрушался в эмиграции бывший офицер Генштаба Георгий Киященко. — Они, как и вся Русская Армия, воспитанные и образованные в течение 200 лет «вне политики», не могли, строго говоря, даже приступить к экзамену по этому предмету. Пишущий эти строки, как представитель Русского Генерального штаба, да и другие подобные ему, разве не сознают теперь общего недостатка в своем высшем военном образовании в Академии? Государственной науки о политической (верховной) власти в Государстве вообще там не изучали; Русский Генеральный штаб в этом отношении был неучем в мирное время; неучем он вышел на войну и на ней уже, не готовясь, в состоянии «недуга неведения», приступил к страшному экзамену — ответил на вопрос о перемене принципа тысячелетней Верховной власти в своем Государстве, да еще в такое необычное время, как длительная и изнурительная мировая война, конец которой, по имевшимся в руках Русского Генерального штаба сведениям, был не за горами»[1540].
Заговор социалистов
Из всех заговорщиков, устремившихся на штурм императорской власти, открыто о своих намерениях ее свергнуть заявляли социалисты. Но подавляющее их большинство накануне революции находилось либо в сибирской ссылке, либо в эмиграции на Западе. Очевидно, что социалисты и рабочее движение в целом уступали по своему реальному влиянию на политику многочисленным элитным группировкам, нацелившимся на свержение Николая II. Трудно не согласиться с эсером Постниковым, работавшим в то время в Союзе городов и знавшим ситуацию изнутри, который писал: «Можно было наблюдать сравнительную слабость политического рабочего движения, которое чаще выдвигало профессиональные требования во время своих стачек, и настойчивую и систематическую борьбу против царского правительства со стороны других классов и слоев русского общества — крупной буржуазии, земских и городских деятелей, высшего военного командования и даже людей из придворных сфер»[1541]. Однако элитные группы — при всей их способности воздействия на политику, на средства массовой информации, на умонастроение света, интеллигенции и даже армейских кругов — обладали одной общей слабостью: они не были способны на мобилизацию масс, более того, до поры старались ее избежать. Между тем, именно такая способность окажется едва ли не решающей для любой политической силы в событиях всего 1917 года.
Накануне революции существовали лишь две силы, способные вывести массы людей на улицы (стихийный, никем не организованный массовый протест — вещь в истории исключительно редкая, в нашей стране мне неизвестная). Первая — весьма мощная, хорошо финансируемая и действовавшая легально — рабочие группы военно-промышленных комитетов, венчаемые структурой под руководством Кузьмы Гвоздева и других видных меньшевиков. Это был еще один важнейший инструмент в руках руководителя ЦВПК Александра Гучкова. Вторая — куда более слабая, но имевшая разветвленную конспиративную структуру в столицах, созданную за многие годы строго подпольной работы — РСДРП(б). Рабочие группы ВПК, по большому счету, большевиков не замечали. Большевики же их ненавидели. У Ленина в отношении Гвоздева и его соратников неизменно были наготове такие определения, как «социал-империалисты», «социал-шовинисты», «прочая челядь царизма и ВПК», «оппортунистические говоруны», «тучковские молодцы» и т. п.[1542] Используя разные поводы, обе силы апеллировали к одним и тем же социальным слоям — петроградским пролетариям, люмпену и, потенциально, к солдатской массе запасных полков, которая пока оставалась не политизированной.
Меньшевики уже после Февральской революции заявят: «Революция застала наши организации разбитыми и распыленными при полном отсутствии связи между городами и промышленными центрами. Положение в этом смысле было хуже, чем в худшие времена подпольного существования»[1543]. Похожую картину рисует видный меньшевик Осип Ерманский (Коган): «Партии как единой меньшевистской организации, собственно, не было»[1544]. Если с такой оценкой и можно согласиться, то только применительно к крылу интернационалистов, которые действительно находились на нелегальном положении, а наиболее значимая их группа (Церетели, Дан, Вайнштейн, Ермолаев, Рожков) существовала далеко от столицы, будучи сосланной в Иркутск. Что же касается легальной, оборонческой части меньшевиков, то они весьма громко о себе заявляли. Они действовали в 58 городах империи, рассматривали рабочую группу Центрального военно-промышленного комитета как свой руководящий орган, издавали бюллетени и даже проводили свои всероссийские совещания. Более того, несмотря на глубочайшие внутренние разногласия по вопросам войны и мира, меньшевики продолжали существовать как единая партия, руководимая Организационным комитетом, имевшая свою фракцию в Государственной думе и для международного представительства — Заграничный секретариат ОК[1545].
Меньшевистские рабочие группы проявляли растущую активность, подталкиваемую и руководством Военно-промышленных комитетов, жившим в предреволюционной горячке и щедро спонсировавшим свое рабочее крыло. В той же записке, где речь шла о доморощенных «Юань-Шикаях» — Гучкове, Коновалове, Львове — Охранное отделение в январе 1917 года дополнительно сообщало об их деяниях: «Опасаясь при неожиданности «переворота» и «бунтарских вспышек» оказаться не у дел и явно стремясь при общем крушении и крахе сделаться вождями анархо-стихийной революции, — лица эти самым беззастенчивым и провокационным образом муссируют настроение представителей руководящих и авторитетных рабочих групп (рабочие группы военно-промышленных комитетов), высказывая перед представителями последних уверенность свою в неизбежности уже «назревшего переворота» и утверждая категорически как неопровержимый и им достоверно известный факт, что «армия — по их проверенным сведениям и данным — уже приготовилась и выражает намерение поддержать все выступления и требования негодующего народа». Что подобного рода разжигание страстей не остается безрезультатным, легко видеть из все более и более революционизирующегося настроения рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, представители коей самым наивным образом начинают веровать в «силу» гг. Гучковых, Коноваловых и Ко и признавать, — по их собственным словам, — что от последних именно и будет зависеть дать последний и решительный сигнал к началу «второй великой и последней всероссийской революции»[1546]. Игра была крайне опасной. Сигнал-то они дадут, вот только откуда была уверенность, что вторая революция окажется последней?
В отличие от рабочих групп и их старших товарищей из ЦВПК, большевики зимой 1916–1917 годов вовсе не были настроены на скорую победу над самодержавием. Их ЦК, продолжавший действовать в составе Шляпникова, Молотова и Залуцкого, ощущал себя во многом в вакууме. 8 декабря 1916 года Шляпников сообщал Ленину и Зиновьеву: «Отовсюду вопль на недостаток людей, литературы и указаний»[1547]. Особенно сковывала деятельность скудность средств. За декабрь 1916 — январь 1917 года все поступления в кассу Бюро ЦК составили 1117 рублей с копейками. Много это или мало, можно оценить по тому факту, что одна командировка Молотова в Москву для воссоздания местного комитета съела 250 руб.
В декабре 1916 г. охранное отделение сумело причинить большевистской партии существенный урон. «После ряда весьма чувствительных ударов, нанесенных социал-демократам большевикам ликвидациями 9, 10, 18 и 19 декабря 1916 г., во время которых было отобрано у них три нелегальных типографии, два нелегальных паспортных бюро, застигнуты еще две нелегальные типографии во время печатания документов: одна — нелегальных документов, а другая — органа ПК(б) — «Пролетарский Голос», отобрано до двух десятков пудов шрифта, брошюра «Кому нужна война» (автор — Александра Коллонтай — В. Н.), «Пролетарский Голос» и т. д., был арестован целый ряд крупнейших и активнейших партийных работников», — сообщалось в донесении Департамента полиции. Еще одна «ликвидация» состоялась 2 января 1917 г. Впрочем, в том же донесении признавалось: «Руководящий коллектив социал-демократов большевиков все же остался цел и продолжает свою подпольную работу, имея твердое намерение показать правительственным властям свою живучесть и что меры розыскного органа для них мало чувствительны»[1548]. Шляпников, по утверждению Глобачева, «был намечен к задержанию в самом непродолжительном времени»[1549].
Разгром типографской базы затормозил решение вопроса о запланированном подпольном выпуске газеты. Приостановилось печатание листовок. «Тов. Молотов вел усиленные разведки в поисках места и людей для организации нелегальной типографии»[1550]. В ожидании нее издавали «Осведомительный Листок», размножая его на машинках и рассылая по организациям хоть в одном экземпляре, чтобы те размножали по мере возможности своими силами.
Под влиянием такой информации из России даже Ленин — при всем его богатейшем воображении — не мог представить скорой реализации своих революционных вожделений. Выступление перед молодыми швейцарскими социалистами в начале января 1917 года он закончил словами: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[1551]. Судя по работам Ленина этого периода, его гораздо больше интересовала ситуация в швейцарской соц-партии, нежели в России. Не только Ленин, давно уже живший в отрыве от родины, но и большевики, работавшие в Петрограде, не ждали революции. Когда приходилось постоянно менять явки и уходить от слежки — уцелеть бы, мысли о скором свержении самодержавия не посещали.
Большевики не ждали революции и потому, что ее скорое пришествие противоречило марксистской теории. Не вызрели ее формационные предпосылки, не обострились беспрецедентно нужда и бедствия трудящихся масс и т. д. Это потом появятся обоснования «гениального ленинского предвидения», полного соответствия произошедших событий учению об объективных и субъективных предпосылках, революционной ситуации и руководящей роли партии. А тогда, как писал Троцкий, «действительный ход февральского переворота нарушил привычную схему большевизма»[1552].
Не большевики дали сигнал к революции.
Глава 11
ПЕРЕД БУРЕЙ
Итак, список потенциальных революционеров, устремившихся на штурм власти, был весьма обширным. Но что же сама власть и ее многочисленные сторонники? Неужели она смиренно и молча ждала своей участи, ничего не предпринимая в ответ? Конечно, нет, меры принимались. Но эти меры были явно неадекватны существовавшим вызовам.
Новый, 1917 год
Рождественские праздники и встреча нового, 1917 года проходили в царской семье не очень весело. «На Рождество были обычные елки во дворце и в лазаретах; Их Величества дарили подарки окружающей свите и прислуге; но великим князьям в этот год они не посылали подарков, — вспоминала Вырубова. — Несмотря на праздник, Их Величества были очень грустны: они переживали глубокое разочарование в близких и родственниках, которым ранее доверяли и любили, и никогда, кажется, Государь и Государыня всероссийские не были так одиноки»[1553]. Николай вечерами собирал семью у камина и читал вслух. После рождественского богослужения императорская чета с детьми вернулась в Александровский дворец. Был небольшой концерт с участием балалаечников, собственного полка хора и танцоров-казаков. Раздав подарки под елкой, Николай, как мы помним, занялся формированием кабинета во главе с князем Голицыным.
Особое внимание он уделил содержанию высочайшего рескрипта на имя нового премьера, найдя теплые слова в адрес земства, в надежде вызвать их ответный отклик. И он последовал. Поскольку в рескрипте прямо не говорилось о Земском и Городском союзах, он был воспринят, по словам Чубинского, как материализация выдвинутой и проводимой Протопоповым идеи «убить союзы, опираясь на отдельные земства и города»[1554].
В Москве на квартирах Коновалова, Рябушинского, в помещении литературного художественного кружка на Дмитровке всю праздничную неделю (с 24 декабря по 3 января) непрерывно шли частные совещания прогрессивных промышленников, гласных городской думы и московских кадетов, определявших логику действий в отношении нового главы правительства. Охранное отделение особенно выделило совещание, проходившее у Рябушинского 30 декабря, и любезно суммировало для читателей всю сумму высказывавшихся мнений и сделанных выводов. «При обсуждении предстоящей тактики кабинета кн. Голицына, почти на всех совещаниях была вынесена единообразная резолюция, сводившаяся в общих чертах к нижеследующему:
1. Конфликт правительства с Гос. думой неизбежен.
[1529] Верховский А. И. На трудном перевале. С. 228.
[1530] День. 2 сентября 1917.
[1531] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 79.
[1532] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 421.
[1533] Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 139.
[1534] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. С. 477.
[1535] Заварзин П. П. Жандармы и революционеры. С. 115.
[1536] Буржуазия накануне февральской революции. С. 174.
[1537] ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1917. Д. 20. Ч. 57. Л. 16–19.
[1538] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. С. 190–191.
[1539] Тхоржевский И. Воспоминания Гучкова // Возрождение. № 4052. 14 ноября 1936.
[1540] Киященко Г. Т. О причинах «роковой ошибки» (Мысли русского американца) // Царский вестник. 14/27 сентября 1931. С. 2–3.
[1541] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 85.
[1542] См. напр.: Ленин В. И. Полное собрание сочинений (далее — ПСС). Т. 30. С. 175, 176, 189–190, 235.
[1543] Рабочая газета. 1917. 12 марта.
[1544] Ерманский О. А. Из пережитого (1887–1921). М. Л., 1927. С. 121.
[1545] Миллер В. Меньшевистская партия в 1917 году // РСДРП(о) в 1917 году. Документально-исторические очерки. М., 2007. С. 56–57.
[1546] Буржуазия накануне февральской революции. С. 174.
[1547] Ленин В. И. ПСС. Т. 26 С. 39.
[1548] Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. М.-Л., 1927. С. IV
[1549] Глобачев К. И. Правда о русской революции. С. 62.
[1550] Шляпников А. Канун семнадцатого года. Ч. I. М., 1923. С. 292.
[1551] Ленин В. И. ПСС. Т. 30. С. 328.
[1552] Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 319.
[1553] Фрейлина ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 270–271.
[1554] Чубинский М. П. Год революции. 1917 (Из дневника)// 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 231.