5 ноября 1916 года было объявлено, что немецкий и австрийский императоры заключили соглашение об образовании из польских областей самостоятельного государства с наследственной монархией и конституционным строем под названием Королевство Польское. Для управления им в декабре был создан Временный Государственный совет, в состав которого входили 15 человек, назначаемых немецким генерал-губернатором, и 10 — его австрийским коллегой. Включили и Пилсудского, которого молодежь на руках вынесла с варшавского вокзала.
Российское правительство пришло к осознанию того факта, что поляков уже не устроит ничего, кроме полной независимости. 12 декабря последовал приказ императора о стремлении создать свободную Польшу из всех трех ее частей. Генерал Василий Гурко, который был одним из авторов приказа, вспоминал: «Поляки как в России, так и за границей увидели в словах приказа безусловную решимость российского самодержца урегулировать польский вопрос к полному удовлетворению всего польского народа. Более того, сделать это предполагалось в форме, на которую по собственной воле ни в коем случае не могли согласиться Центральные державы. В результате, как говорили мне сами поляки, в иных польских домах текст высочайшего приказа в застекленных рамах вывешивали на стены»[876]. Царский приказ был поддержан Англией, Францией и США, что создавало основу для послевоенного урегулирования польского вопроса.
Вслед за этим начало работу специальное правительственное совещание по польскому вопросу под председательством премьера Голицына и с участием спикеров обеих палат парламента. Дебаты были острыми. Генерал Гурко настаивал: «Польше должно быть дозволено вести такое же независимое существование, как России». Сазонов, Беляев и ряд других членов кабинета предлагали широкую автономию в составе Российской империи. «Некоторые из них считали, что автономия должна давать Польше право иметь собственные войска; некоторые представляли себе в будущем образование некоего двуединого царства, напоминающего Австро-Венгрию. Большинство этих людей более всего страшилось того, что независимая Польша попадет под германское влияние, что отзовется ущемлением русских интересов»[877]. После трех заседаний комиссии голоса разделились почти поровну. 12 февраля 1917 года Голицын представил на утверждение императору решение о даровании Польше статуса независимого государства. Николай II это решение не утвердил. Или не успел утвердить.
Но, так или иначе, к моменту Февральской революции Польша фактически уже не была в Российской империи, а та не собиралась Польшу удерживать. В свержении Николая II польское национально-освободительное движение непосредственного участия не принимало.
Финляндия
Все то столетие с лишним, что Великое княжество Финляндия пребывало в лоне Российской империи, его статус был настолько особым, что государствоведы, юристы и политики так и не могли договориться, что же это было — самостоятельное государство, состоявшее с Россией в тесном союзе, то ли автономная провинция. Ведущая современная исследовательница окраин империи Александра Бахтурина полагает: «К началу Первой мировой войны Великое княжество Финляндское не было ни суверенным государством, ни провинцией Российской империи. Это была областная автономия, где автономное образование было наделено чрезвычайно широкими правами»[878].
На протяжении XIX века отношения с Финляндией были относительно беспроблемными (особенно если сравнивать с Польшей). «Никакой политический заговор никогда даже и в мыслях не существовал у финляндцев; в стране не было никакого сепаратистского движения; лояльность финского народа и его преданность царствующей династии никогда и никем не подвергалась сомнению»[879], — подтверждал Максим Ковалевский. Откуда такая гармония в отношениях? «В основе их лежало доверие финнов к России, порожденное освободительными действиями Александра I. После присоединения Финляндии к России в 1809 году император завоевал сердца своих новых подданных монаршей присягой… Последователи Александра I уважали его обязательства»[880], — подчеркивал Карл Густав Маннергейм. Именно благородное слово государя рассматривалось как гарантия особых, неформализованных прав.
В финских общественно-политических кругах боялись двух вещей. Во-первых, решений монарха, которые урезали или хотя бы формализовали статус Финляндии. А во-вторых, как это ни парадоксально, крайне опасались либерализации в России, что привело бы к правовому или, не дай Бог, конституционному закреплению статуса Финляндии внутри империи. Финские историки подчеркивают: «Если бы в России возникла представительная система (либеральные институты), трудности не замедлили бы сказаться. «Свободу, конечно, мы бы получили, но свободу посылать наших представителей на некое национальное собрание — в Москву», — предрекал Й. Снельман, один из ведущих идеологов финской государственности XIX века»[881]. В годы правления Николая II оба этих «кошмара» становились явью.
У последнего российского императора было какое-то особое отношение к Финляндии. Он любил там отдыхать. За годы своего правления он провел в Финляндии 344 дня, почти год. Николай признавался матери, что «только там может расслабиться». Одним из любимых мест его отдыха стал архипелаг Виролахти, где он встречался и с Вильгельмом II, и с королем Швеции Густавом V[882]. Николай II с уважением и симпатией относился к финнам.
Проблемы возникли, когда военное министерство захотело увеличить вооруженные силы Великого княжества, ввести их в состав российской армии и позволить использовать за пределами Финляндии. В связи с этим император предложил в 1899 году изменить процесс принятия законов, представляющих общий для всей империи интерес. В таких вопросах финский сейм, сохранявший средневековую четырехкамерную сословную структуру (рыцарство и дворянство, лютеранское духовенство, представители городов, крестьянство) наделялся не решающим, а совещательным голосом, окончательное же решение оставалось за Государственным советом и царем. Финляндский сенат большинством в один голос согласился на обнародование царского манифеста, но единодушно высказал протест по поводу незаконности новых правил. Сейм согласился даже увеличить численность войск с пяти до 12 тысяч человек и разрешил этим войскам покидать страну, если безопасность княжества не требует их присутствия, но сословия продолжали и продолжали протестовать. Президенты всех сословий, почетные граждане Финляндии добивались аудиенции у Николая II, но он их не принял[883].
По убеждению Маннергейма, «под давлением русского националистического движения Николай II нарушил императорскую присягу» и вступил на путь угнетения свободолюбивого финского народа. «На переломе столетий это угнетение проявилось в введении противозаконной военной обязанности, русификации учреждений и других насильственных действиях. Следует вспомнить и о том, что Финляндии было запрещено иметь собственные военные силы»[884]. Действительно, основания для претензий могли быть, целью политики была правовая интеграция Великого княжества в состав Российской империи.
Впрочем, подобные попытки, как правило, были обречены на провал. «С Финляндией получился фокус, какого никогда с сотворения мира не было: граждане этой «окраины» пользовались всеми правами русского гражданства на всей территории Империи, а все остальные граждане всей остальной Империи не пользовались всеми правами в Финляндии, — зло писал Иван Солоневич. — В частности, Финляндия запретила въезд евреев по какому бы то ни было поводу»[885].
В 1905 году, совершенно неожиданно, Финляндия превращается в очаг освободительного движения. Однако, не финского, а… русского. «Именно в Гельсингфорс кинулись революционеры из эмиграции и из самой России, именно в его кофейнях и скверах заголосили лучшие ораторы, а матросы и солдаты гарнизона беспрепятственно слонялись от митинга к митингу, слушая об измене русского правительства и что пришло время свергать его. По финским законам не только не мешали тем митингам, но по Гельсингфорсу маршировали вооруженные отряды открыто за революционеров… Финляндия стала для российских революционеров более надежным убежищем, чем соседние европейские государства: оттуда, по договорам с Россией, их могли выдать, а финская полиция вообще за ними не следила, и русская не могла иметь в Финляндии агентуры. Финляндия стала легальным заповедником и плацдармом всех российских конспираторов, гнездом изготовления бомб и фальшивых документов. Здесь, под куполом почти западной свободы, в 25 верстах от столицы России и неотграниченно от нее, — проводились десятки революционных конференций и съездов, готовился террор для Петербурга, сюда же увозили награбленные террористами деньги»[886], — констатировал Александр Солженицын. В Финляндии базировались известные нам эсеровские тергруппы «Карла» и Зильберберга, готовившие покушение на императора, как и сотни других революционеров. Между тем финская полиция, не подчинявшаяся Департаменту полиции российского МВД, блюла свой суверенитет и никак не реагировала на запросы коллег из столицы империи. Выявление баз террористов было возможно только как результат тайных спецопераций наших спецслужб, которые легально на территории Великого княжества действовать не имели права[887].
Серьезное недовольство и открытое сопротивление вызвали последовавшие за 1905 годом либеральные реформы. Финны с радостью восприняли возможность избрать собственный однопалатный парламент — сейм, который приступил к законотворчеству в 1907 году. Однако ни в какую не соглашались избирать депутатов в Государственную думу, вступив по этому поводу в многолетнюю тяжбу с Петербургом. В 1910 году был принят закон, по которому Финляндии предписывалось избрать двух представителей в Госсовет и четырех — в Думу. Выборы так и не состоятся, финны не хотели, чтобы их считали гражданами империи, и «после принятия закона 1910 г. позиции финнов и русских относительного правового положения Финляндии были столь различны, что даже «соглашатели» более не поддерживали правительство России»[888].
С началом Первой мировой войны, особенно после немедленных авансов, выданных полякам, в Финляндии поползли активные слухи о предоставлении новых прав и привилегий. Однако на деле произошло обратное. Финляндия была объявлена на военном положении, ее генерал-губернатор подчинен командующему 6-й российской армии. «Была значительно ограничена деятельность сейма, введена цензура и учреждена Особая Финляндская военно-цензурная комиссия, запрещено проведение публичных собраний и народных сборищ, ограничено передвижение по стране, были предоставлены особые полномочия чинам полиции и отдельного корпуса жандармов»[889]. Был поднят вопрос о непосредственном подчинении финляндских учреждений соответствующим ведомствам империи. Если в Польше увеличивали сферу употребления родного языка, то в Финляндии, наоборот, уменьшали, в новых учебных планах наращивалось количество часов, отводимых на русский.
Осенью 1914 года российское правительство в обход сейма приняло решения об увеличении в Финляндии налогов на железнодорожные перевозки, алкоголь, табак, телефоны, массовые зрелища. Хотя сейм не созывался, его депутаты вели активную политическую деятельность, обвиняя российские власти в узурпации прав сейма и вмешательстве вдела местной администрации. В ответ звучали все более громкие обвинения в сепаратизме и подрыве внутреннего единства перед лицом врага. В ноябре была обнародована правительственная программа реформ в управлении Финляндией, которую тут же окрестили «Большой программой русификации». Разочарование было огромным, особенно на фоне ожидавшихся свобод и привилегий. Особое возмущение вызвал пункт, по которому поземельные отношения должны были регулироваться деятельностью российского Крестьянского земельного банка. С этого момента отношения стали стремительно катиться под откос. «Россия была и есть всегда враг Финляндии»[890], — заявил доселе лояльный глава Национального акционерного банка, один из лидеров старофинской партии и будущий финский премьер Юхо Паасикиви.
Последующая логика политической борьбы в Финляндии и вокруг нее определялась противоборством трех основных сил: российской военной власти, которой формально был подчинен генерал-губернатор; русской гражданской администрации во главе с генерал-губернатором Зейном; и финской администрации. Военные настаивали на более жестких мерах и на установлении прямого российского управления, стремясь предотвратить распространение пронемецких настроений. Местная администрация противилась любым переменам, кроме тех, которые демонстрировали большую независимость от Петрограда. Зейн выступал скорее на финской стороне, призывая не создавать себе дополнительных проблем на ровном месте, и ставил во главу угла поддержание во вверенной ему территории политической стабильности. Дальнейшая русификация Финляндии, помимо прочего, была чревата вступлением крайне антироссийски настроенной Швеции в войну на стороне Германии «для спасения соплеменников по ту сторону границы», чего царское правительство стремилось всеми силами избежать.
Во многом по настоянию Зейна, начиная с 1916 года, российское правительство согласилось на расширение финской автономии. Были объявлены выборы в новый сейм, которые, однако, дали совершенно неожиданный результат: большинство получили даже не националисты, а социалисты. Они были в еще большей оппозиции «царскому самодержавию» и не меньшими сторонниками независимости. В конце лета сейм решил прекратить вывоз за пределы Финляндии производимого в ней продовольствия и фуража, чем заметно осложнил ситуацию с продуктами питания в Петрограде. Были отвергнуты предложения привлечь жителей княжества хоть к каким-нибудь оборонным работам, не говоря уже о службе в российской армии.
Одновременно распространялось «активистское» движение молодежи, стремившейся отстаивать независимость Финляндии с оружием в руках, в чем встречало полную поддержку со стороны Германии. Недалеко от Гамбурга в Локштедском лагере немецкие Генштаб и МИД организовали курсы военной подготовки финских добровольцев, которые попадали туда через Швецию. Эти «егеря» должны были стать инструкторами для руководства восставшими земляками при вступлении в Финляндию германских войск. Маннергейм, служивший в нашей армии, оценивал численность курсантов двумя тысячами человек, российское руководство от перебежчика знало о 5600. Егерское движение пользовалось растущей популярностью, создавая силовую составляющую сепаратизма. За этими процессами внимательно следили спецслужбы. «Все благомыслящие пожилые люди относились к России лояльно, но молодежь тайно пробиралась в Германию и поступала там в войска, которые должны были вторгнуться в Финляндию, если там произойдет восстание, — замечал генерал Спиридович. — Именно это восстание и старалась поднять Германия. Однако наша жандармерия была начеку, и пока все было благополучно»[891].
До Февраля 1917 года никакого национально-освободительного восстания в Финляндии не было.
Прибалтика
Россия была провозглашена империей Петром Великим после победы над шведами в Северной войне и присоединения земель восточной Прибалтики. Позднее губернии этого региона — Лифляндская, Курляндская и Эстляндская — были объединены в Прибалтийское генерал-губернаторство, а восточная часть Латвии (Латгалия) вошла в Витебскую губернию. В основе управления этими губерниями лежал принцип сохранения привилегий остзейских баронов, верой и правдой служивших трону российских императоров. «Общее управление ими осуществлялось на основании Свода местных узаконений губерний остзейских и изданных для Прибалтики законов. Специфика административного устройства края заключалась в том, что внутреннее управление осуществляли как органы дворянства, так и правительственные учреждения, компетенция которых неуклонно расширялась»[892].
Прибалтийские губернии были довольно развиты в промышленном отношении и урбанизированы, из общей численности населения в 6 млн человек около полутора миллионов жило в городах. На селе доминировали крупные хозяйства, размеры землевладения были заметно больше, чем в остальной России, причем хозяевами выступали, прежде всего, остзейские дворяне[893]. Революция 1905–1907 годов выявила основную особенность Прибалтики — социальный протест там совпадал с национальным. Буржуазия и пролетариат совместно боролись с государством, отождествляемым с властью немецких помещиков и баронов, которым принадлежали земельные угодья и через которых действительно строилась система российского управления краем.
Война все поменяла: и систему управления, и роль немецкой элиты.
На территории прибалтийских губерний было введено военное положение, власть перешла в руки начальников двух военных округов, которые долго не могли распределить полномочия друг с другом, равно как и с губернскими администрациями. Генерал-лейтенант Павел Курлов, получивший после длительной опалы — его «назначили» ответственным за убийство Столыпина — должность особоуполномоченного гражданского управления Прибалтийского края на правах военного генерал-губернатора (одно название должности чего стоит!) застал на месте крайне запутанную картину: «Эстляндская и Лифляндская губернии, кроме города Риги и Рижского уезда, входили в состав Петроградского военного округа, а во главе гражданского управления стоял комендант Ревельской крепости, адмирал Герасимов. Между тем город Рига с уездом и Курляндская губерния были включены в район Двинского округа, так что в административном отношении состояли в ведении начальника этого округа. Подобная двойственность власти в трех совершенно однородных губерниях вызывала массу недоразумений, ввиду различия во взглядах местных начальников»[894].
Но все эти начальники были достаточно едины в своих антинемецких подозрениях, которые самым решительным образом подогревались местным населением, занявшимся масштабным стукачеством. «Со стороны латышей сыпалась масса обвинений на своих противников не только за их чрезмерную любовь к германцам, но и за шпионство и даже за государственную измену, — вспоминал Курлов. — …Старик-латыш рассказал, что сам был очевидцем, как в одно из имений Курляндской губернии прилетел германский аэроплан, причем прибывших офицеров встретил владелец имения с женой, предложивший тут же на лужайке в лесу им ужин, после чего офицеры, захватив живую корову, улетели обратно»[895]. По сотням подобных доносов проводились следственные действия, шли обыски по домам элиты, по преимуществу с немецкими корнями. До арестов доходило редко, но авторитет элиты в глазах населения неуклонно падал. К этому добавились запрет вести разговоры на немецком в публичных местах, снятие всех вывесок на этом языке.
В начале 1915 года был принят закон об ограничении немецкого землевладения. Вместо традиционных ландтагов были введены уездные и губернские дворянские собрания, контролируемые губернатором, из ведения рыцарств изымалось управление церковными делами и образованием. Подобные меры вызывали понятный восторг прибалтов и ультрапатриотических кругов в России. «МВД фактически поддержало обвинения российской администрации в Прибалтике, сменив ряд крупных чиновников по обвинениям в покровительстве немцам, — замечает Бахтурина. — Чины Министерства не задумались о том, что под видом борьбы с немцами в Прибалтике идет скрытая борьба с российской государственной властью»[896]. Даже наиболее лояльные немцы в таких условиях становились готовой пятой колонной.
Еще большее рвение проявляло военное командование, которое явочным порядком выселяло должностных лиц из числа местного дворянства. Командующий Северным фронтом генерал Рузский требовал заменить все руководящие кадры на русских и выслать всех пасторов. Верховный главнокомандующий Николай Николаевич и начальник его штаба Янушкевич, убедившись в «нелояльности» еврейского населения Польши, Галиции и Буковины, отдали приказ о выселении из Прибалтики всех евреев без различия пола, возраста и занимаемого положения. Курлов пришел в ужас: «Снабжение госпиталей и других военных учреждений, а равно и вся торговля были в руках евреев. В местных лазаретах работало значительное количество еврейских врачей. Поголовное выселение вызывало приостановку жизни губернии»[897]. Курлов обратился в Ставку, и Прибалтике повезло чуть больше, чем ряду других регионов, не всех евреев оттуда выгнали.
Военные неудачи 1915 года привели к оккупации значительной части Прибалтики немецкими войсками. Была оставлена территория Литвы, откуда хлынул поток беженцев. Как и из занятых германскими солдатами районов Латвии, особенно когда угроза нависла над Ригой. Население города сократилось вдвое (с 480 до 240 тысяч человек), были эвакуированы в глубь России крупные заводы вместе с рабочими. Оставались мелкие предприятия, обслуживавшие дислоцированные там три русские армии.
Генерал Людендорф застал следующую картину: «Население частью добровольно ушло с отступавшими русскими, а частью было ими уведено принудительно… Власти не было никакой. Русские правительственные чиновники и судьи, все представители администрации и интеллигенции покинули страну. Не было ни полиции, ни жандармерии, и лишь духовенство обладало авторитетом… Население, за исключением немцев, нас чуждалось… Латыши, как оппортунисты, держались выжидательно. Литовцы верили, что для них пробил час освобождения; когда же желанные лучшие времена сразу не наступили, они опять отвернулись от нас и стали относиться недоверчиво. Поляки держались в стороне и относились враждебно, так как справедливо опасались, что мы ориентируем нашу политику на литовцев. С белорусами считаться не приходилось, так как поляки национально их обезличили, ничего им не дав взамен»[898].
[876] Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 251.
[877] Там же. С. 308–309.
[878] Бахтурина А. Ю. Окраины Российской империи. С. 240.
[879] Ковалевский М. Очерки по истории политических учреждений России. С. 237.
[880] Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999. С. 11.
[881] Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии 1809–1995. М., 1998. С. 95.
[882] Кривцов Н. В. Русская Финляндия. М., 2009. С. 112–113.
[883] Ковалевский М. Очерки по истории политических учреждений России. С. 235–236.
[884] Маннергейм К. Г. Мемуары. С. 11, 28.
[885] Солоневич И. Л. Великая фальшивка Февраля. С. 293.
[886] Солженицын А. И. Царь. Столыпин. Ленин: Из «Красного колеса». М.-Екатеринбург, 2008. С. 69, 70.
[887] История государственной охраны России. Собственная Его Императорского Величества охрана. 1881–1917. М., 2006. С. 396.
[888] Юссила О. и др. Политическая история Финляндии. С. 99.
[889] Бахтурина А. Ю. Государственное управление окраинами Российской империи в годы Первой мировой войны //1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 71.
[890] Цит. по: Бахтурина А. Ю. Окраины Российской империи. С. 251.
[891] Спиридович А. И. Великая война и февральская революция (1914–1917). М., 2004. С. 73.
[892] Бахтурина А. Ю. Окраины Российской империи. С. 79.
[893] Борьба за советскую власть в Прибалтике. М., 1967. С. 12–13.
[894] Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 205.
[895] Там же. С. 210.
[896] Бахтурина А. Ю. Окраины Российской империи. С. 92.
[897] Курлов П. Г. Гибель императорской России. С. 214.
[898] Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2005. С. 184–185.