Почему же эта антигосударственная деятельность масонов не была пресечена? Аврех предполагал, что полиция взяла «ложный след», просто проспав масонов[824]. Это не совсем так. Действительно, поначалу власти принимали за масонов оккультистов. Но затем это начало меняться. Аналитический доклад Департамента полиции от июня 1913 года содержит данные на 90 политических масонов, и за небольшим исключением (спецслужбы, например, считали масонами Максима Горького и Александра Блока) эти данные не сильно расходятся с представлениями современных аналитиков[825]. Так почему же не известен ни один случай, когда бы кто-нибудь пострадал за свою принадлежность к масонству, хотя оно было запрещено? Полагаю, прежде всего, то же самое, что мешало противодействовать многим другим революционерам: они занимали слишком высокие посты, пользовались депутатской неприкосновенностью и покровительством влиятельных особ. Другая причина — масонов не так-то просто было за что-то поймать и что-то им инкриминировать. Другая записка Департамента полиции, называя масонство организацией, работающей над ниспровержением существующего строя, с сожалением констатировала, что «собираясь под прикрытием якобы заседаний всевозможных легализированных обществ, масонство, будучи тайным политическим обществом, может работать беспрепятственно»[826].
Так какова роль масонов в революции? Ведущие масоноведы расходятся. Николаевский вообще ушел от прямого ответа. Старцев уверял о «максимальном влиянии масонов». Аврех был обратного мнения: «Расклад реально задействованных политических сил накануне и в ходе Февральской революции был таков, что масонского присутствия среди них практически не ощущалось… Не масоны стояли над всеми буржуазными партиями, в том числе и над кадетами, а наоборот…» С ним соглашался Серков, полагавший, «что ни дворцовый заговор, ни Февральская революция не были подготовлены тайным масонским центром». Промежуточную позицию занимает Соловьев: «Разумеется, нельзя отрицать определенного значения масонов в подготовке краха самодержавия, которое, по существу, сводилось к поддержке планов дворцового переворота и к «обкатке» в своей среде кандидатов на правительственные посты и видные должности в местных органах власти предполагаемого нового демократического режима»[827].
Что ж, масоны не были уж так сильны и всемогущи, как их часто пытались изобразить в националистической литературе. Однако, безусловно, каналы организации выступали связующим и координирующим звеном для многих из вовлеченных в подготовку революции организаций — думской оппозиции, партий, общественных организации, Земгора, Военно-промышленных комитетов. Именно поэтому я поместил раздел о масонстве в главу об институционализированной оппозиции. Ложи были и тем местом, где вырабатывалась общая для всех противостоящих государственной власти сил идеология. Керенский особенно подчеркивал, что внепартийный подход масонов «позволил достичь замечательных результатов, наиболее важный из которых — создание программы будущей демократии в России, которая в значительной мере была воплощена в жизнь Временным правительством»[828].
Не только его программа, но и само это правительство выйдет во многом из масонства. Кандауров оставил ценное признание, пусть и преувеличенное: «Перед Февральской революцией Верховный Совет поручил ложам составить списки лиц, годных для новой администрации, и назначить в Петрограде на случай народных волнений сборные места для членов лож. Все было в точности исполнено, и революционным движением, без ведома руководимых, руководили в значительной степени члены лож или им сочувствовавшие»[829]. Насколько это было так, рассмотрим ниже.
В 1825 году не все масоны были декабристами, но почти все декабристы были масонами. Так и в феврале 1917 года: не все масоны станут членами Временного правительства, но очень многие его члены окажутся масонами.
Глава 7
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ОКРАИНЫ И МЕНЬШИНСТВА
Империя и государство
Одно из распространенных объяснений революции 1917 года: Российская империя пала под ударами национально-освободительных движений угнетавшихся свободолюбивых народов, разделив тем самым неизбежную судьбу всех империалистических диктатур. Эта идея питается из нескольких источников. Прежде всего из наследия Владимира Ленина, из его определения России как тюрьмы народов и его теоретической установки на право наций на самоопределение, восходящей корнями к австро-марксизму с его представлениями о нации как этнической общности. «При самодержавии в тяжких условиях находились все трудящиеся, но особенно невыносимым было положение трудящихся нерусских национальностей, или, как их тогда презрительно называли, «инородцев», — читаем в классическом советском труде под редакцией Иосифа Сталина. — Экономическая эксплуатация в отношении их усугублялась жесточайшим национальным угнетением. Даже те жалкие права, которыми пользовались трудящиеся русские, безгранично урезывались для угнетенных национальностей. Политическое бесправие, административный произвол и культурный гнет несло самодержавие порабощенным народностям… Тучи прожорливых чиновников, как саранча, поедали последние крохи у трудящихся угнетенных национальностей»[830]. И далее в том же духе. Эту позицию вполне разделяла российская либеральная мысль. Проклятьем страны она считала (словами известного историка, правоведа и масона Максима Ковалевского) «тот самый союз национализма с самодержавием, который считается величайшей преградой и на пути к свободе России»[831]. С тезисом о тюрьме народов всегда соглашалась западная общественность.
И она стала центральной для национальных идеологий и историографий тех государств, которые возникли на территории бывшей Российской империи. Новые правящие элиты отринули общую историю, представили ее в изолированном от России виде. Первыми это сделали Польша и Финляндия, где собственные истории давно рассматриваются как самостоятельные континуумы. То же произошло и в новых независимых государствах, где историографии концентрируются на собственном этносе, на территории недавно обретенного государства, проецируя их в прошлое. Для них империя — только тягостный контекст, в котором просыпалась, героически зрела и боролась за свою независимость поднимавшаяся нация. При этом логика центральных властей не интересна для исследования, поскольку известна априори: она не могла якобы диктоваться ничем иным, кроме стремления сделать жизнь нерусских подданных как можно более невыносимой.
Такая точка зрения весьма распространена и в современной России, где большевистский этнонационализм все еще весьма силен. Наше прошлое часто рассматривается как история «последней лоскутной империи», которая сводилась к завоеваниям, колонизации и угнетению, с добавлением детерминистских ноток об обреченности империй. Поэтому большая часть литературы о национализме и государственности в дореволюционной России сводится либо к изучению национально-освободительных движений, либо крайней реакции шовинистического толка. В лучшем случае авторы скажут несколько добрых слов о терпимости и патернализме власти по отношению к нерусским народам.
С другой стороны, правая российская мысль неизменно превозносила Российскую империю как высший образец таких терпимости и патернализма. «В этой «тюрьме народов» министрами были и поляки (гр. Чарторийский), и грек (Каподистрия), и армяне (Лорис-Меликов), и на Бакинской нефти делали деньги порабощенные Манташевы и Гукасовы, а не поработители Ивановы и Петровы, — утверждал Иван Солоневич. — В те времена, когда за скальп индейца в Техасе платили по пять долларов (детские скальпы оплачивались в два доллара), русское тюремное правительство из кожи лезло вон, чтобы охранить тунгусов и якутов от скупщиков, водки, сифилиса, падения цен на пушнину и от периодических кризисов в кедровом и пушном промысле… Вообще, если вы хотите сравнить быт тюрьмы и быт свободы, то сравните историю Финляндии с историей Ирландии. Сейчас обо всем этом люди предпочитают не вспоминать. Ибо каждое воспоминание о русской государственной традиции автоматически обрушивает всю сумму наук. Если вы признаете, что в самых тяжелых исторических условиях, которые когда-либо стояли на путях государственного строительства, была выработана самая человечная государственность во всемировой истории, то тогда вашу философскую лавочку вам придется закрывать»[832]. В этой части идеологического спектра весьма распространено мнение об органичности имперской формы для существования России[833].
Вместе с тем, только начинается научное прояснение таких важнейших для судеб Российской империи вопросов, как структурирование пространства государства, сложная система отношений между центром и окраинами, имперской властью и локальными сообществами, асимметрия административно-правовых систем, ресурсы устойчивости государства, его способность обеспечивать стабильность в этнически и культурно разнородном обществе, государственный гражданский национализм с его постулатами народного суверенитета, российская идентичность, сам феномен российского народа, составными частями которого веками являлись самые разные национальности. Далеко не прояснен вопрос и о природе Российской империи: чего в ней было больше — от империи или от национального государства.
Вовсе не претендуя даже на подход к исчерпывающим ответам на эти исключительно сложные и спорные вопросы, попробую вкратце разобраться, была ли Россия классической империей, а если да, то какой; существуют ли какие-либо основания говорить о ней как о нации-государстве; и были ли национально-освободительные движения причиной революции и Крушения?
Исчерпывающих ответов не может быть уже потому, что не существует общепризнанных определений «империи» или «нации». Историк Энтони Пагден в книге об идеологии испанской, британской и французской империй проследил значение термина «империя», начиная с римских времен, в европейском дискурсе и обнаружил три таких значения. Во-первых, это — верховная власть как таковая. Во-вторых, огромное государство, «протяженный территориальный доминион». Наконец, абсолютный суверенитет одного индивидуума[834]. Сейчас осталось, по сути, только второе значение. Современные авторы чаще всего понимают под империей «отношение, формальное или неформальное, в котором государство контролирует действенный политический суверенитет другого политического сообщества»; «сложносоставное политическое сообщество, инкорпорировавшее малые политические единицы»; «составное государство, в котором метрополия господствует над периферией в ущерб интересам последней»[835].
Как бы мы их ни определяли, мир начала XX века состоял почти полностью из империй и колоний, исключение из крупных стран составляли, возможно, лишь Соединенные Штаты, только заканчивавшие зачистку и освоение американского континента и переходившие к экспансии в Западном полушарии, молодые республики Южной Америки и далеко не суверенный и поделенный на сферы влияния Китай. Глобальные империи — Британскую, Французскую, Испанскую, Португальскую, Бельгийскую — отличало наличие «большой воды» между метрополией и периферией, чего у России не наблюдалось. Как и государства Габсбургов, Гогенцоллернов и Османов, она принадлежала к числу континентальных империй, представлявших собой сложную макросистему с весьма сложными пограничными, этническими, религиозными противоречиями между ними. Все выступали покровителями отдельных конфессий, причем не только на своей территории, но и на сопредельных. Романовы были защитниками православных, Турция — мусульман, Австро-Венгрия в союзе с Ватиканом — католиков, Германия — протестантов. Каждая из континентальных империй предлагала собственную панэтническую идеологию: панславизм, пантюркизм, пангерманизм, которые имели тенденцию усиливать и подзуживать друг друга. Это оказывало не только влияние на отношения между этим государствами, но и создавало внутри каждого из них этнорелигиозные меньшинства, ориентированные на внешние силы и потому подозреваемые в нелояльности.
При этом у России было немало особенностей, выделявших ее и из ряда континентальных империй. Первое и главное: она не была этнической империей, в чем ее как раз чаще всего и обвиняли. Как справедливо подчеркивает эту мысль чикагский профессор Р. Суни, «ни Российская империя, ни Советский Союз не были этническими «русскими империями», в которых метрополия полностью бы совпадала с господствующей русской национальностью. Место господствующей национальности занимал институт господства — дворянство в одном случае, коммунистическая партийная элита — в другом. Данный институт господства был многонациональным, и хотя в российском дворянстве… преобладали русские, он управлял в имперской манере русскими и нерусскими народами»[836]. В чем Суни не прав: в российском дворянстве действительно русских родов было меньшинство, остальные представляли знатные фамилии из присоединенных территорий — татарские, литовские, польские, остзейские, немецкие, украинские.
Подтверждение неэтнического характера Российской империи находим у ведущего современного исследователя дореволюционного национализма Алексея Миллера: «Правящая династия дольше, чем в большинстве европейских государств, сопротивлялась «национализации», господствующее положение в империи занимало полиэтническое дворянство, а русский крестьянин долгое время мог быть, и был в действительности, крепостным у нерусского, не православного — и даже нехристианского — дворянина. Нация «не правила» и не имела системы политического представительства»[837]. Владимир Булдаков с возмущением пишет, что «Российская империя ухитрилась являть миру феномен «внутреннего колониализма» в форме закрепощения сословий»[838].
В России в меньшей степени, чем в других колониальных империях, действовал принцип территориальной этничности, который, кстати, будет положен в основу национально-государственного деления уже в Советском Союзе. «От империи Габсбургов Россию отличала существенно менее сильная феодальная традиция в структурировании пространства империи, — подчеркивает Миллер. — Здесь не было прагматической санкции, четко фиксировавшей границы «коронные земель» и права их местных дворянских сеймов. Лишь Царство Польское, Финляндия и, до некоторой степени, остзейский край имели в определенные периоды сравнимый с габсбургскими коронными землями (ЬапсГами) статус»[839].
Известный российский правовед Николай Коркунов в конце XIX века обращал внимание на еще одну специфическую особенность нашей страны: «Колонии приобретались для экономической их эксплуатации. Присоединение русских окраин не было делом экономического расчета. Россия постепенно овладела своими окраинами и на западе, и на востоке в силу чисто политических побуждений, как необходимым условием обеспечения своего могущества и независимости»[840]. Действительно, российская экспансия диктовалась, по большей части, соображениями геополитики и национальной безопасности, а не экономики. Окраинные территории не были источником обогащения, а многие и не могли быть в принципе, коль скоро большая часть империи была либо совершенно не рентабельна даже для проживания в силу климатических условий, либо сильно отступала в развитии от центра, который выступал источником инвестиций, а не наоборот.
В отличие, скажем, от Оттоманской империи, которую все справедливо считали обреченным «больным человеком», Российская империя, несмотря на трудности, несмотря на очевидное унижение в русско-японской войне, была на подъеме, увеличивала свою военную и экономическую мощь, и никто не предсказывал ее распада в какой-либо обозримой перспективе.
Наконец, Россия была страной, которая, по моему глубокому убеждению, вступала, как и другие крупные европейские страны, на путь формирования нации-государства.
«Расширение политического пространства и появление гражданства социального пришлось на период, захвативший все начало XX века, — пишет видный знаток вопроса Майкл Манн. — Именно в это время и большей частью в Европе зародились первые настоящие нации-государства»[841]. В российском сознании, да и во многих государственно-правовых документах понятие нации все еще имеет отчетливую этническую окраску — один язык, одна религия, одна психология и т. д. К современным теориям национальной политики и к современному миру подобная трактовка не имеет никакого отношения. Обратимся к их определению, которое предлагает директор Института этнологии и антропологии РАН академик Валерий Тишков: «Понятие «нация»… по сути подразумевает народ в смысле государственного территориального сообщества. Связь понятий нация и государство отражена в сложной категории «нация-государство» (nation-state). Это есть общепризнанное обозначение всех суверенных государств мира, входящих в Организацию Объединенных Наций и считающих себя государствами-нациями»[842]. При этом полиэтничный состав населения вовсе не служит непреодолимым препятствием для формирования гражданской нации и создания нации-государства.
Считается общепризнанным, что в начале XX века Великобритания, Франция, Германия, даже Испания уже были нациями-государствами, хотя все они при этом оставались глобальными империями, имели крайне неоднородное в этноконфессиональном плане население и внутренние колонии. Не следует забывать Северную Ирландию и Шотландию в составе Великобритании, Бретань и Корсику в составе Франции, лоскутную империю, созданную Бисмарком, Кастилию, Каталонию, Страну Басков в Испании. Многоэтничность и поликонфессиональность — абсолютная норма для современных национальных государств. По многообразию этнических, религиозных, расовых групп многие страны далеко оставляют позади и дореволюционную, и тем более современную Россию с ее 135 народами. Вот как, по данным ООН, выглядит количество этнических групп в некоторых странах современного мира: Китай — 205, Камерун — 279, Индия — 407, Нигерия — 470, Индонезия — 712, Папуа — Новая Гвинея — 817[843]. Все они являются безусловными нациями-государствами. Почему же нашу страну никогда не относили к этой категории? А ведь основания для этого есть.
Еще в XIX веке система управления окраинами строилась с учетом местных традиций и особенностей, в первую очередь национально-культурных и религиозных. Это отражалось и в разнообразии учреждений и должностных лиц, это управление осуществлявших, и в особом административно-территориальном делении — наместничества, генерал-губернаторства, области, округа, магалы и т. д. Однако чем дальше, тем более очевидной становилась тенденция к постепенному втягиванию окраин в общероссийскую систему управления, выравниванию различий в управленческих моделях. «После Великих реформ Россия, — пишет Тишков, — становилась все более современным («национальным») государством в смысле административной, правовой, культурной унификации всех частей империи и интеграции общества по вертикали через сословные, религиозные и регионально-этнические барьеры, которые имелись среди населения»[844]. За этим скрывалась не только и не столько злая воля «колонизаторов из тюрьмы народов», сколько объективная потребность развития индустриального общества, связанная с необходимостью развивать максимально широкое и единое экономическое пространство, стягиваемое бурно развивавшейся транспортной инфраструктурой.
Имело значение и желание предотвратить распространение сепаратистских настроений. На практике это означало стремление царского правительства рационализировать систему госуправления, создать единое административно-правовое и культурно-языковое пространство, а значит — и гражданскую нацию. Однако любые практические шаги к унификации системы регионального управления вызывали бурю негативных эмоций. И, напротив, националистические тенденции по окраинам страны с восторгом поддерживались либеральной и социалистической интеллигенцией, причем как в регионах, так и в столицах.
Формулировалась ли задача создания нации-государства, гражданской нации концептуально на уровне государственной политике? Скорее, нет. «Самодержавие просто пыталось «воспитывать» народы (начиная с православных и делая это довольно грубо) соответственно собственным удобствам управления по ходу освоения новых территорий, — описывает логику власти Булдаков. — Самодержавие исходило из восприятия народов и территорий как пластичной этногеографической среды и потому старалось действовать осторожно. Разумеется, это не имело ничего общего с гуманизацией межэтнических отношений, — на жесткую политику сил не находилось»[845]. Конечно, не все так примитивно. В умах управленческой элиты, безусловно, существовал образ России как страны, где лояльность окраин обеспечивают не только власть и сила, но и цивилизационное притяжение. Однако, российский политический класс не предложил убедительной и привлекательной концепции русскости, не сводимой ни к этническому, ни к имперскому государству.
К началу XX столетия доминирующей в российских интеллектуальных и политических кругах по-прежнему оставалась идея национального единства, национальной государственности империи, основоположником которой выступал известный публицист Михаил Катков. По этой теории, Россия могла существовать только как государство, где обеспечено преобладание титульной нации, поддерживается единство правового поля, властных институтов, государственного языка. При этом другие народы могли сохранять свою культурную, языковую, религиозную автономию в пределах, не угрожающих целостности страны[846]. К подобному мнению склонялись и приверженцы охранительной «теории официальной народности», и вполне либеральные идеологи равноправия в рамках «этнически единого национального государства».
Следует заметить, что споры о критериях «русскости» — язык? православие? кровь? — вплоть до революции носили весьма острый характер. Приверженцы отождествления понятий «русский» и «великорусский» находились о очевидном меньшинстве, доминировала идея общерусской нации, объединяющей всех восточных славян. В классическом исследовании известного этнолога и географа Александра Риттиха «Славянский мир» говорилось, что Россия «в смысле славянства представляет сплошное тело, заключающее в Европейской России, без Кавказа и Финляндии, 82 % славян, из которых на долю одних русских приходится 75 %. Последние делятся натри наречия: великорусское — 49 %, белорусское — 5 % и малорусское — 20 %»[847]. Причисление к русским также украинцев и белорусов было тогда общепринято не только в России, но и за ее пределами. В «Народоведении» немецкого автора Ф. Ратцеля говорилось как о само собой разумеющемся о трех ветвях единого народа, которые «вообще можно назвать северно-, южно- и западно-русскими»[848].
Представление о православии как сути русскости было чревато проблемами с интеграцией сектантов, старообрядцев, белорусов-католиков, с созданием полноценной армии. Вспомните сцену присяги в «Поединке» Куприна: сначала батюшка приводит к присяге православных, потом ксенз — поляков, за неимением пастора штабс-капитан Дитц — лютеран, мулла — мусульман, затем язычнику-марийцу на шпаге подносят хлеб, и он клянется солнцем и луной в верности царю.
Единства в понимании русскости даже в официальных трактовках не было, и в этом заключался один из основных факторов слабости российского национализма.
[824] Аврех А. Я. Масоны и революция. С. 337–338.
[825] Из аналитического доклада Департамента полиции министру внутренних дел 25 июня 1913 года // Масоны в России: вчера… сегодня… завтра? М., 1999. С. 118–120.
[826] Там же. С. 124.
[827] Старцев В. И. Русское политическое масонство начала XX века. С. 148; Аврех А. Я. Масоны и революция. С. 339, 146; Серков А. И. История русского масонства. 1845–1945. С. 120; Соловьев О. Русские масоны. С. 266.
[828] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 63.
[829] Цит. по: Соловьев О. Русские масоны. С. 260.
[830] История гражданской войны в СССР. Т. 1. Подготовка Великой пролетарской революции. М., 1937. С. 40, 44.
[831] Ковалевский М. Очерки по истории политических учреждений России. М… 2007. С. 237.
[832] Солоневич И. Л. Великая фальшивка Февраля. М., 2007. С. 292–293.
[833] См., напр.: Бабурин С. Н. Мир империй: Территория государства и мировой порядок. М., 2005; Куренной В. Политический и аполитический национализм // Логос. № 1 (58). 2007; Нарочницкая Н. А. Русский мир. СПб., 2007. С. 23.
[834] Pagden A. Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain, and France, ca. 1500-ca. 1800. New Haven-L., 1995. P. 12–17.
[835] Doyle M.V Empires. Ithaca, 1986. p. 45; Armstrong J. A. Nations Before Nationalism. Chapel Hill, 1982. P. 131; Суни Р. Г. Империя как она есть: имперский период в истории России, «национальная» идентичность и теории империй // Национализм в мировой истории / Под ред В. А. Тишкова, В. А. Шнирельмана. М., 2007. С. 38.
[836] Суни Р. Г. Империя как она есть. С. 39.
[837] Миллер А. Империя Романовых и национализм. Эссе по методологии исторического исследования. М., 2006. С. 152.
[838] Булдаков В. Quo Vadis? Кризисы в России: пути переосмысления. М., 2007. С. 34.
[839] Миллер А. Империя Романовых и национализм. С. 154–155.
[840] Коркунов Н. М. Русское государственное право. Т. 1. СПб., 1899. С. 180.
[841] Манн М. Нации-государства в Европе и на других континентах: разнообразие форм, развитие, неугасание // Нации и национализм. М., 2002. С. 384.
[842] Тишков В. А. Российская нация и ее критики // Национализм в мировой истории. М., 2007. С. 558.
[843] Видимые руки. Ответственность за социальное развитие. Доклад исследовательского института по проблемам социального развития при ООН. М., 2001. С. 78–82.
[844] Там же. С. 574.
[845] Булдаков В. Quo Vadis? С. 37.
[846] Административно-территориальное устройство России. История и современность/ Под ред. Е. М. Смирнова. М., 2003. С. 170–171.
[847] Риттих А. Ф. Славянский мир. Историко-географическое и этнографическое исследование. Варшава, 1885. С. 23.
[848] Ратцель Ф. Народоведение / Пер. с нем. Т. 2. СПб., 1903. С. 816.