Удивительно, но новая власть не спешила с обеспечением собственной легитимизации, как будто ей была отпущена вечность. Все известные в мировой истории конституанты, учредительные собрания появлялись не позднее трех месяцев после революций. А Временное правительство только в конце марта создало «особое совещание» под представительством кадета Кокошкина для выработки лучшего в мире избирательного закона. Когда до него дойдет дело, у власти будут уже большевики.
Стране, привыкшей на протяжении последнего тысячелетия к централизованной системе власти, была предложена крайняя форма политического либерализма. Как замечал в эмиграции философ Иван Ильин, прах которого недавно вернулся на Родину, «…февралисты ничего не понимали и ныне ничего не понимают в государстве, в его сущности и действии… Государство без принуждения, без религиозной основы, без монархического благоговения и верности, построенное на силах отвлеченного довода и прекраснословия, на пафосе безрелигиозной морали, на сентиментальной вере во «все прекрасное» и в «разум» революционного народа. Словом, «демократизм» в состоянии анархического «умиления»… У сентиментальных дилетантов от политики — все расползлось и пошло прахом».[2516]
Как только начальство утратило способность приказывать, население утратило способность повиноваться. Революция, как могучее землетрясение, вывернула на поверхность глубинные пласты нации с ее бунтарскими и анархическим началом, которые до того сдерживались скрепами императорской власти и поверхностными европейскими культурными напластованиями. «Надеяться на то, что революция в России может пройти, если так можно выразиться, в более культурных формах, чем проходили в других странах, не было ни малейших оснований в силу присущих русскому народу свойств, заставляющих его находить известную прелесть в самом процессе разрушения, — философски замечал Сергей Шидловский. — Думать, что при таких условиях можно будет ограничиться государственным переворотом и изменением строя, было весьма наивно, а этой наивностью отличались в значительной мере руководящие интеллигентские либеральные круги, весьма мало знакомые с действительной подоплекой народной души»[2517].
Страна оказалась в расплавленном состоянии, во власти взбудораженного от неожиданного события народа, который почувствовал неограниченную свободу, всегда им трактовавшуюся как отказ от самоограничения, и страшно уставшего от войны. «Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство. Все орали друг на друга за малейшее противоречие: «Я тебя арестую, сукин сын!»[2518] — писал будущий нобелевский лауреат Иван Бунин.
На промышленных предприятиях свои порядки стали устанавливать повсеместно возникшие фабзавкомы. Не настроенные решать вопросы повышения производительности труда, они очень быстро занялись делами куда более интересными: изгнанием владельцев и менеджмента, повышением окладов, установлением 8-часового рабочего дня. Производство дезорганизовалось скачкообразно.
Начались серьезные перебои с транспортом, разладилась система распределения. В конце марта правительство установило государственную монополию на торговлю хлебом, предписав крестьянам сдавать зерно по твердым ценам, ввело карточную систему Крестьяне хлеб придерживали еще сильнее, на железных дорогах участились грабежи составов с продуктами. Не в силах собирать налоги, власть прибегла к печатному станку, резко провоцируя инфляцию. В расстройство пришла вся финансовая система. «Так как приток вкладов почти прекратился и в государственные (поступление налогов), и в банковские кассы (вклады, покупка бумаг), то все государственное и частное хозяйство свелось к простому расходованию ранее накопленных капиталов»[2519], — констатировал известный юрист и публицист Александр Изгоев. Деньги обесценились настолько, что рабочие переставали трудиться, убегая в деревню, производительность резко падала. Стало физически не хватать угля, металла. У железных дорог не было топлива. Отгрузки в столицу продовольствия к осени не превышали четверти от потребного, да и то, что поступало, в основном разворовывалось, на каждую основную карточку отпускалось по 1/2 фунта муки в день.
Голодные бунты и дикие погромы пошли по всей России. Крестьянство повсеместно восприняло революцию, прежде всего, как начало реализации мечты о «черном переделе», ожидая только сигнала сверху на захват чужой земли. Не дождавшись, осенью мужик сам начал решать аграрный вопрос. «Ко мне с мест все время поступают сведения о непрекращающихся насильственных действиях и самоуправстве, направленных к разрешению самочинным путем различных сельскохозяйственных вопросов, — возмущался Керенский. — Действия этого рода, расстраивая в корне сельское хозяйство страны, лишают население Российской республики и нашу армию необходимых продуктов сельского хозяйства и грозят голодом»[2520].
Вразнос пошла страна. На Дону и на Кубани — казачьи республики, Советы разогнаны. Финляндия провозгласила автономию и требовала вывода русских войск со своей территории. Украинская Рада объявила о включении в свой состав земель юга России чуть не до Урала, приступила к формированию собственной армии и готовила сепаратный мир с Германией. Кавказ и Сибирь требовали для себя отдельных учредительных собраний. И по всему пространству необъятной страны прокатывались огромные беспорядочные волны дезертиров.
Медвежью услугу правительству оказывали союзники, требовавшие от него скорейшего наступления на фронтах и усиленной пропаганды либеральных ценностей в качестве условия материальной поддержки. Либеральные ценности подавляющему большинству людей были до лампочки, а усталость от войны стремительно нарастала.
Временное правительство продемонстрировало потрясающую нежизнеспособность. «Когда они прежде воображали себя правительством — то за каменной оградой монархии, — справедливо замечал Александр Солженицын. — …Все протоколы этого правительства, если смерить их с порой, — почти на уровне анекдота»[2521]. Правительственные кризисы следовали один за другим. «Два месяца — вот почти точно тот срок, на который вновь организовавшемуся правительству удавалось удержать над страной власть, становившуюся все более и более номинальной и фиктивной»[2522], — отмечал Милюков. В начале мая он подаст в отставку вместе с Гучковым, оказавшимся бессильным изменить «условия, угрожающие роковыми последствиями для свободы, безопасности, самого существования России». Палеолог — опять пророчески — напишет в тот день, что отставка «знаменует ни больше, ни меньше, как банкротство Временного правительства и русского либерализма. В скором времени Керенский будет неограниченным властелином России… в ожидании Ленина»[2523].
Во главе государственной машины после очередного кризиса, бегства князя Львова и других ведущих революционеров оказался человек сверхъестественной энергии и работоспособности — Александр Керенский, — который искренне пытался привести Россию к торжеству демократии, как он ее понимал, но не обладавший ни качествами стратега, ни умом аналитика, ни железной волей и хитростью потенциального диктатора. «Керенский чем дальше, тем больше становился единственным связующим звеном между крайностями, утратившими взаимное понимание, при центре, продолжавшем терять поддержку массы, — писал Милюков. — Политическая позиция, в начале понятная и даже неизбежная, все более превращалась в одинокую позу, выдерживать которую становилось трудно для актера, а наблюдать со стороны — невозможно для зрителя»[2524].
Керенский прекрасно знал о планах большевиков взять власть. Да и как о них можно было не знать, когда о них судачил весь Петроград. Но в хмурые октябрьские дни 1917 года власть буквально валялась на мостовой. Ее подобрал Ленин, который обладал волей к власти, превосходившей волю всех его оппонентов. Точно подметил Георгий Вернадский: «В то время, как члены семьи Романовых один за другим отказывались от власти, в то время, как кадеты и эсеры один за другим уходили в отставку с министерских постов во Временном правительстве, Ленин был готов отстаивать власть любой ценой»[2525].
Если бы в политике всегда побеждали самые сильные, мудрые и многочисленные, то нами бы всегда правили чемпионы мира по тяжелой атлетике (или крупнейшие военачальники), которые одновременно являлись бы академиками и «людьми с улицы» (каких больше всего). Но такое сочетание невозможно вообще, а в политике естественный отбор идет во многом по другим принципам. Революции производят люди действенные, фанатики, гении самоотречения. Под стать Ленину была и его партия, которая напоминала скорее тайный орден, нежели партию в общепринятом смысле этого слова. Их было немного, но никто другой не располагал большей организованностью, в том числе — вооруженных дружин — и готовностью к самопожертвованию. «Их нервы крепки, — писал в эмиграции «сменовеховец» Николай Устрялов. — Нет прекраснодушия; вместо него здоровая суровость примитива. Нет нашей старой расхлябанности; ее съела дисциплина, проникшая в плоть и кровь. Нет гамлетизма; есть вера в свой путь и упрямая решимость идти по нему»[2526].
Если каждая революция — следствие несбывшихся ожиданий, то наибольшие шансы на победу в ней получают те, кто дает новую надежду. Большевики породили надежду на мир и землю, что дало им ту лестницу, по которой они и вскарабкались к власти — армию. Идея экспроприации экспроприаторов — грабь награбленное — нашла более короткий путь к народной и солдатской душе, чем концепции конституционализма.
Большевизм воплотил и широко разлившуюся после целого года хаоса потребность в порядке. Оппозиция большевикам оказалась относительно слаба и потому, что они имели дело не с функционирующей государственной системой, разрушенной Временным правительством, а с анархией. На первых порах после Октябрьской революции 1917 года с правительством Ленина почти некому было бороться. Да и никто не спешил бороться, поскольку существовала стойкая уверенность, что большевики — калифы на час и продержатся максимум до Учредительного собрания. Имела место классическая недооценка противника.
Меньше чем за год после Февраля ничего не осталось от экономики. К началу 1918 года электроэнергия поступала в Петрограде не более, чем на три часа в день, отопительная система вообще не функционировала, народ перешел на дрова и буржуйки, в городе исчез транспорт. Опустели магазины, прокатилась волна разбоев, грабежей и погромов. Хлебный паек рабочего составлял 120–180 граммов в день. Вспыхнули эпидемии сыпного и возвратного тифа, за ними последовали холера и дифтерит. «Ледяная, темная, тяжкая зима. По вечерам неосвещенные улицы пустеют. Тюрьмы переполнены новыми пленниками, которым вчера еще все рукоплескали. Больше нет связи! Город отрезан не только от мира, но и от самой России. Из Москвы никаких новостей. На фронте — полный хаос, о бывших союзниках уже никто не вспоминает! Немцы продвигаются, и ничто не может их остановить»[2527], — это слова Нины Берберовой.
В России начал устанавливаться принцип принудительного труда: кто не работает, тот не ест. Сначала арестованных и задержанных бросили на расчистку улиц от снежных завалов, а затем представителей бывших привилегированных классов заставили рыть окопы для защиты от наступавших немцев. А потом и просто все отобрали. «У меня, как и у других горемычных русских «граждан», отняли все, что отнять можно было и чего так или иначе нельзя было припрятать, — жаловался великий Федор Шаляпин. — Отняли дом, вклады в банк, автомобиль. И меня, сколько могли, грабили по мандатам и без мандатов, обыскивали и третировали «буржуем»… Если мне, Шаляпину, приходилось это переносить, что же переносил русский обыватель без связей, без протекции, без личного престижа»[2528]. Питирим Сорокин напишет: «За один или два года русской революции были уничтожены почти все представители самых богатых слоев населения, почти вся политическая аристократия была низвергнута на низшую ступень, большая часть хозяев, предпринимателей и почти весь ранг высших специалистов-профессионалов были низложены»[2529].
Постреволюционную школу выживания интеллигенции очень образно описала другая женщина — Марина Цветаева: «Мы научились любить: хлеб, огонь, дерево, солнце, сон, час свободного времени, — еда стала трапезой, потому что голод (раньше «аппетит»), сон стал блаженством, потому что «больше сил моих нету», мелочи быта возвысились до обряда, все стало насущным, стихийным. (Вот он, возврат к природе — Руссо?) Железная школа, из которой выйдут герои. Не герои погибнут. (Вот он, твой закон о сильных и слабых, Ницше!)»[2530].
Продовольственный вопрос решали продотряды, куда пошли далеко не лучшие пролетарские кадры, а скорее люмпены, отправлявшиеся на село с намерением пограбить. Объявлением гражданской войны в деревне не преминули воспользоваться и банды вольных мародеров, которые с одинаковым удовольствием и грабили крестьян, и расстреливали продотряды.
С конца 1917 года национальные окраины, в том числе оккупированные Германией, стали объявлять о своей независимости. За Финляндией (6 декабря) последовали Литва (11 декабря) и Латвия (12 января 1918 года — все даты уже по новому стилю).
Разгон Лениным Учредительного собрания 19 января 1918 года стал мощнейшим стимулом для объединения антибольшевистских сил и их перехода к вооруженной борьбе с режимом, для роста сепаратизма. 22 января 1918 года Центральная рада выпустила так называемый «Четвертый универсал», провозгласивший Украинскую республику «независимым, свободным и суверенным государством украинского народа». Германия и ее союзники первыми признали Украину и подписали с ней сепаратный мир. Позднее на территорию Украины были введены немецкие войска, и она оказалась самостоятельной политической единицей под иностранной оккупацией во главе с марионеточным правительством гетмана Скоропадского. 24 февраля отделилась Эстония. В начале 1918 года рухнул Кавказский фронт, и под давлением наступавших турок и немцев грузины, армяне и азербайджанцы сформировали Закавказский комиссариат, который провозгласил создание независимой Закавказской федерации.
В первую годовщину упразднения монархии — 3 марта 1918 года, — когда немецкие войска стояли на линии Нарва — Псков — Миллерово — Ростов-на-Дону, Россия прекратила свое участие в войне, причем именно тем способом, против которого особенно выступали революционеры — сепаратным миром в Бресте. От нашей страны отторгались польские, литовские, частично латвийские и белорусские земли. Россия выводила войска из Финляндии, Эстонии и остальной части Латвии, с Украины; очищала округа Карс, Ардаган и Батум, судьба которых передавалась в руки Турции. Россия обязывалась произвести полную демобилизацию армии и флота. Страна утратила 1 млн квадратных километров территории, на которой проживало 56 млн человек, добывалось 90 % угля и производилось 54 % промышленной продукции[2531]. По степени унижения Брестский мир не имел аналогов в истории.
То, что огромная часть территории страны оказалась под немецкой оккупацией, дало основания для прямого вмешательства в российские дела со стороны держав Антанты, которые поддержали антибольшевистские движения. Россия также стала объектом прямой интервенции и полем боя между Западными союзниками и Германией. Впервые со времен Золотой орды мы перестали быть субъектом международных отношений и оказались их объектом. Все с упоением делили российское наследство. Великая страна стояла на коленях, и падение не могло быть более мучительным, унизительным, кровавым. «Русская революция оказалась национальным банкротством и мировым позором — таков непререкаемый морально-политический итог пережитых нами с февраля 1917 года событий»[2532], — скажет Петр Струве.
Россия была отброшена в начало XVII века. И впервые со Смутного времени историческое бытие России было поставлено под сомнение. К лету 1918 года на территории бывшей империи существовало как минимум 30 правительств. Даже великорусские губернии повсеместно провозглашали себя республиками. О своей независимости и надежде позднее воссоединиться с дебольшевизированной Россией объявила Сибирь. На месте величайшей державы лежало лоскутное одеяло враждующих друг с другом государств, краев, автономий, оккупированных территорий. Центральная власть распространялась, по существу, лишь на две столицы. Треть европейской части страны находилась под немцами. На Волге правил Комитет Учредительного собрания (Комуч), в Туркестане — панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири — региональные правительства и японцы.
Страна шла стенка на стенку в ужасе братоубийственной бойни.
Трагедия гражданской войны (описанная в этом отрывке из Максимилиана Волошина), в огне которой сгорели миллионы наших сограждан, и ее жестокость объяснялись тем, что проигравшего ждала смерть или, в лучшем случае, изгнание. «Изуверства белых и красных соперничали по жестокости, попеременно возрастая одно в ответ на другое, точно их перемножали, — писал Борис Пастернак. — От крови тошнило, она подступала у горлу и бросалась в голову, ею заплывали глаза»[2534].
В сборнике «Из глубины», созданном авторами «Вех» в 1918 году, выдающийся философ права Павел Новгородцев писал: «Великая смута наших дней показала… как ошибались те, кто ожидал русской революции как торжества и счастья русского народа. Не только государство наше разрушилось, но и нация распалась. Революционный вихрь разметал и рассеял в стороны весь народ, рассек его на враждебные и обособленные части. Родина наша изнемогает в междоусобных распрях. Неслыханное расстройство жизни грозит самыми ужасными, самыми гибельными последствиями. Захваты и завоевания неприятеля почти не встречают противодействия, и, кажется, всякий может сделать с Россией, что хочет. Только самые черные дни нашей прошлой истории могут сравниться с тем, что мы сейчас переживаем»[2535]. Ему вторил религиозный философ Семен Франк: «Мы уже хорошо понимаем, что вихрь, закрутивший нас с марта прошлого года, был не подъемом творческих политических сил, а принес лишь гибель, залепил нам глаза поднявшейся с низин жизни мутью и пылью и завершился разрушительной свистопляской всех духов смерти, зла и разложения»[2536].
Революция, гражданская война и интервенция имели очень серьезные долговременные последствия для страны, характера ее государственности, отношений с остальным миром.
Российская экономика рухнула. В 1920 году она составляла 12,8 % от довоенной. Выплавка чугуна упала до уровня 1862 года, а выпуск тканей — 1857-го. Ущерб, причиненный народному хозяйству только гражданской войной, в стоимостном выражении оценивался в 50 млрд золотых рублей. Число человеческих жертв в гражданскую войну невозможно установить. Современные историки оценивают общие демографические потери населения на фронтах и в тылу воевавших сторон (в боях, от голода, эпидемий и террора) в 8 млн человек[2537]. Но это на глазок. Еще сложнее оценить количество бежавших из страны. Известно, что по 100 тыс. эмигрантов приняли Германия и Франция, 400 тыс. — Китай, но мощные потоки беженцев текли и в другие государства. В России произошла почти полная смена элиты. С учетом отпадения ряда частей бывшей империи население страны сократилось почти на 50 млн человек. По данным Сорокина, в 1914 году на территории Российской империи жили 178 млн человек, в 1920-м — 131 млн. За вычетом отделившихся регионов на территории, сохраненной Советской Россией, население уменьшилось на 17–18 млн человек[2538].
Такова была цена революции.
[2516] Ильин И. А. Наши задачи: Историческая судьба и будущее России. Статьи 1948–1954 гг. Т. 1. М., 1992. С. 152.
[2517] Шидловский С. И. Воспоминания. Ч. I. Берлин, 1923. С. 9.
[2518] Бунин И. Окаянные дни. М., 1991. С. 47.
[2519] Из глубины: сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 166.
[2520] Крестьянское движение в 1917 г. М., 1927. С. 420.
[2521] Солженицын А. Размышления над Февральской революцией. М., 2007. С. 74.
[2522] Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 54.
[2523] Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.-Пг., 1923. С. 466.
[2524] Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 208.
[2525] Вернадский Г. Ленин — красный диктатор. М., 1998. С. 297.
[2526] Цит. по: Кара-Мурза А. А., Поляков Л. В. Русские о большевизме. СПб., 1999. С. 247.
[2527] Берберова Н. Александр Блок и его время: Биография. М., 1999. С. 212.
[2528] Шаляпин Ф. И. Маска и душа. Мн., 1999. С. 223–224.
[2529] Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 375.
[2530] Цветаева М. Записные книжки и дневниковая проза. М., 2002. С. 139.
[2531] Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. М., 2005. С. 287.
[2532] Струве П. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины. С. 235.
[2534] Пастернак Б. Собрание сочинений. Т 3. С. 367.
[2535] Новгородцев П. О путях и задачах русской интеллигенции // Из глубины. С. 212.
[2536] Франк С. Л. De profiindis // Из глубины. С. 253.
[2537] Гражданская война в СССР. Т. 2. М., 1986. С. 406.
[2538] Сорокин П. Социология революции. М., 2005. С. 413.