— Послушайте меня, Ваше Величество, напишите ему. Представьте себе, как он обрадуется Вашему письму.
Я подвела Государыню к письменному столу, и она опустилась в кресло»[2472].
Именно тогда Александра дописала концовку письма: «Только что был Павел — рассказал мне все. Я вполне понимаю твой поступок, о, мой герой! Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чем ты клялся на своей коронации. Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов, и клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства. Ты спас царство своего сына и страну, и свою святую чистоту, и (Иуда Рузский) ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране. Обнимаю тебя крепко и никогда не дам им коснуться твоей сияющей души»[2473]. Понятно стремление Александры Федоровны морально поддержать мужа в столь трагическую минуту, но все же, что она имела в виду, когда писала о верности Николая монаршей присяге и спасении царства для сына? Полагаю, она тоже сообразила о незаконности манифеста, что открывало теоретическую возможность его дезавуировать.
Императрица направилась к детям. «В тот же вечер я увидел ее в комнате Алексея Николаевича, — подтверждает Жильяр. — На ее лицо было страшно взглянуть, но сверхъестественным усилием воли она заставила себя, как обычно, пройти в детскую, чтобы дети, которые ничего не знали о том, что произошло с момента отъезда царя в Ставку, ничего не заподозрили. Поздно ночью мы узнали, что великий князь Михаил отрекся от престола и что судьба России будет решена на заседании Учредительного собрания»[2474].
Знала обо всем в тот день пока не заболевшая Мария. Она сидела, скорчившись, в углу кабинета и громко всхлипывала, когда к ней подошла Ден. «Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.
— Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Мама. Подумайте о ней…
Великая княжна вспомнила о своем долге перед Родителями. Все и всегда должно отвечать их интересам.
— Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же я должна подумать о Мама, — ответила Мария Николаевна.
Мало-помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к Родительнице»[2475].
Узнала о происшедшем Анна Вырубова: «Никогда я не видела и, вероятно, никогда не увижу подобной нравственной выдержки, как у Ее Величества и ее детей. «Ты знаешь, Аня, с отречением Государя все кончено для России, — сказала Государыня, — но мы не должны винить ни русский народ, ни солдат: они не виноваты»[2476].
Организаторы заговора напрасно опасались вмешательства императрицы в события того дня. Она была изолирована от внешнего мира, и ей не на кого было опереться. Александровский дворец еще охранялся по периметру забора, но уже пошли аресты руководителей службы безопасности, первыми были задержаны генерал фон Гротен и полковник Герарди. Ответственным за охрану объявил себя Царскосельский совет. Казакам конвоя удалось договориться с ним о создании вокруг дворца нейтральной зоны. При этом, по требованию Совета, от каждой части, несшей охрану дворца, с согласия Александры Федоровны были направлены депутаты в его состав.
Александру Федоровну арестует лично новый командующий Петроградским округом Лавр Корнилов 8 марта. Николай вернется в Царское Село днем позже в статусе арестованного. Об этом по поручению группы депутатов во главе с Бубликовым ему объявит Алексеев перед отправлением поезда из Могилева.
Триумфальное шествие
Медленно, но верно революция начинала свое триумфальное шествие, которое остановится очень нескоро. Во главе движения неизменно выступали руководители и органы Земгора, формировавшие новую власть в лице различных комитетов, близких им общественных организаций. На пятки им, сотрудничая и соперничая, наступали Советы, создававшиеся нередко на базе рабочих групп ВПК, но на глазах радикализировавшиеся за счет выходивших из тюрем.
Москва была во власти толпы. Совет рабочих депутатов постановил: «Предложить Военному совету и Исполнительному комитету общественных организаций немедленно произвести арест всех высших агентов прежней правительственной власти, не делая различия, как при аресте, так и при заключении между низшими и высшими чинами, какие бы должности они ни занимали»[2477]. Был арестован губернатор Татищев, чиновники из его администрации, народ тащил в Думу представителей правоохранительных органов а с ними и всех подозрительных для переправки их в тюрьму. Челнокову пришлось распорядиться, чтобы арестованных начали отпускать, поскольку девать их было некуда.
Начался пожар в здании охранного отделения в Гнездниковском переулке. Толпа, напутствуемая активными революционерами, не подпустила к нему пожарных, пока не были сожжены все архивы и здание не выгорело дотла. «Около 9 часов утра, — удивленно сообщала либеральная пресса, — к зданию Бутырской тюрьмы на Долгоруковской ул. явилась толпа молодежи и солдат и потребовала освобождения уголовных каторжан. Им было отказано. Тогда толпа разбила двери тюрьмы, уничтожила дела, разбила денежный ящик и освободила каторжан… Всего было около 2000 уголовных каторжан, в большинстве осужденных за разбой»[2478].
В Финляндии по приказу ВКГД командующий Балтийским флотом адмирал Непенин арестовал генерал-губернатора Зейна и вице-президента Хозяйственного департамента Боровитинова. Проникшие на флот слухи об отречении Николая при отсутствии в течение суток какой-либо официальной информации привели моряков к подозрениям, что командование их дурачит, готовя к походу на Петроград. На линкоре «Андрей Первозванный», где находился штаб второй бригады линейных кораблей, начался бунт. Начальник бригады контр-адмирал Небольсин был убит. Восстание перебросилось и на другие линкоры — «Император Павел I», «Слава», «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск». Везде офицеры были арестованы и во множестве расстреляны. К ночи 4 марта восстание охватило все корабли и весь гарнизон Гельсингфорса. Непенин телеграфировал Родзянко: «Балтийский флот как боевая сила сейчас не существует. Бунт почти на всех судах»[2479].
Большое насилие в Твери. «Не дымят трубы, молчат фабрики и заводы. Народ весь на улице. Все движется в одном направлении — к своему рабочему центру — Морозовской фабрике, а оттуда к Желтиковским казармам, к солдатам. А те уже с раннего утра вышли из бараков, избили несколько офицеров и одного генерала и теперь шли навстречу к рабочим неорганизованные, стреляя в воздух из винтовок»[2480]. То, что советский историк с восторгом назвал «избиением офицеров», означало вот что: были убиты губернатор фон Брюнинг, начальник бригады генерал Человский, командир сибирской казачьей сотни, несчитанное количество других офицеров. И вновь — поголовные аресты чиновников и представителей силовых структур, освобождение уголовников, которые моментально повели толпу громить лавки.
В Нижнем Новгороде организовался Исполнительный комитет, по решению которого были арестованы губернатор, вице-губернатор, все сотрудники администрации и правоохранители. Под радостные крики толпы с губернаторского дома был сбит царский герб и на его место водружен красный флаг.
Из Астрахани городской голова Лихов, ставший председателем Исполнительного комитета, 4 марта информировал Временное правительство: «Комитет при содействии войск в интересах общественной безопасности сместил губернатора, вице-губернатора, полицмейстера, закрыл жандармское управление, подвергнув всех личному задержанию, также председателя астраханской народно-монархической партии Тихоновича-Савицкого и других лиц. Полиция заменена милицией и войсковыми частями, поступившими в распоряжение Исполнительного комитета»[2481]. Тот же сценарий в Екатеринбурге — толпа овладевает городом, разоружает полицейских и с пением революционных песен идет освобождать заключенных из тюрьмы. В Иркутске Комитет общественных организаций изначально возглавил вышедший из тюрьмы меньшевик Ираклий Церетели, который взял на себя отстранение генерал-губернатора Пильца и других представителей администрации, роспуск полиции.
В Киеве, где 3 марта было относительно тихо, создавался Совет объединенных общественных организаций во главе с кадетом Старо-домским, началось формирование Совета на базе местной рабочей группы ВПК. Прошли первые демонстрации, где красные флаги сразу соседствовали с желто-голубыми, а лозунги демократии с лозунгами украинской автономии, которые вскоре трансформируются в призывы к отделению. Уже 4 марта возникнет Украинская Центральная Рада во главе с лидерами Товарищества украинских прогрессистов (поступовцев) и Революционной украинской партии, провозгласившими, что час пробуждения Украины настал. Харьков бурлил: забастовка 3 марта переросла в мощную демонстрацию, которая двинулась к зданию гор-думы на Николаевской площади, а оттуда, как и везде — к тюрьме[2482].
В Закавказье его наместник Николай Николаевич оказался одним из первых, кто признал власть Временного правительства, от имени которого сразу начал выступать тифлисский городской голова Хатисов. Великий князь, 3 марта подписавший приказ о своем вступлении в должность Верховного главнокомандующего, уверил Хатисова, что «всегда стоял за необходимость перемен». Встретившись с руководством городской Думы, дворянского собрания, редакторами газет и лидерами партий, среди которых были и меньшевики, он заверил их в поддержке нового строя и призвал к сохранению порядка[2483]. Из Тифлиса Николай Николаевич направится в Могилев, но так никогда и не приступит к работе в должности Верховного. Через неделю князь Львов и Гучков заставят его отказаться от этого поста — им не нужны были представители династии Романовых на высших постах. Тогда же все свои должности потеряют все великие князья. Равно как и лишатся всех своих владений.
Еще до отъезда Николая Николаевича его заместитель по гражданской части генерал Орлов направил губернаторам распоряжение, в котором говорилось, что ВКГД сосредоточил «власть в своих руках до того момента, пока не будет восстановлено правительство, основывающее свои полномочия на законе. При создавшихся условиях главнейшей задачей всех должностных лиц и учреждений является стремление всемерно поддержать на местах спокойствие и порядок в ожидании дня, когда будет восстановлено нормальное течение государственной жизни»[2484]. Такого дня уже не наступит. 3 марта началась всеобщая забастовка в Баку, закрылись заводы, нефтепромыслы, учебные заведения и магазины. Толпа заняла здание городской Думы. Ее голова Быч возглавил процесс образования временного Исполнительного комитета общественных организаций из представителей гордумы, Военно-промышленного комитета, биржевого комитета, формируемого Совета.
В Туркестанском крае никаких волнений пока не наблюдалось. 3 марта Генерал Куропаткин, к которому явилась делегация жителей Ташкента, ответил ей, что ни о какой революции не знает и будет выполнять распоряжения новой власти, когда получит соответствующее указание от императора. Опубликованных актов об отречении оказалось достаточно. На следующий день соответствующим приказом Куропаткин объявил, что «Государственная дума в лице Исполнительного комитета взяла управление страной в свои руки с целью восстановления государственного и общественного порядка и напряжения всех усилий России к обеспечению победы над нашим внешним врагом». Признав Временное правительство «вполне законным», он предписал «всем подчиненным мне лицам и учреждениям в точности исполнять все распоряжения, исходящие от соответствующих органов нового правительства»[2485]. Вновь явившейся к нему городской депутации Куропаткин разъяснил: «Была на Руси смута. Теперь образовалось новое твердое правительство, которому вы должны повиноваться. Вам при новом порядке будет жить легче, но это надо заслужить»[2486].
Безусловно, возникает вопрос: почему режим пал столь стремительно, почему не действовали его многочисленные сторонники?
Следует заметить, что революцию в тот момент приветствовали даже некоторые убежденные монархисты. Иллюстрацией их логики и настроений может служить запись из дневника идеолога монархической государственности Тихомирова: «Судя по известиям, можно надеяться, что Временное правительство поддержит порядок и защиту страны. Если это будет так, то нужно будет признать, что переворот произведен замечательно ловко и стройно. Впрочем, ясно, что бесконечно громадное большинство народа — за переворот. Видно, всем уже надоело быть в страхе за судьбу России. Несчастный Царь, может быть — последний. Я думаю, однако, что было бы практичнее ввести монархию ограниченную. Династия, видимо, сгнила до корня… Я думаю, что основная причина гибели царя — его ужасная жена. Но, конечно, не погибать стране из-за нее»[2487]. То есть среди монархистов были такие, кто разделял возмущение прогрессивной общественности «темными силами», надеясь при этом на переход к ограниченной монархии.
Весьма сомнительно также, чтобы переворот поддержало громадное большинство населения. Конечно, опросов на этот счет никто не проводил. Были описанные восторги, особенно — в Таврическом дворце, в революционной среде, в тюрьмах. Без сомнений, революцию на первых порах поддержало — и участвовало в ней — подавляющее большинство интеллигенции. Однако и ее настроение было весьма тревожным и быстро менялось. «Лик русского народа то улыбается восхитительной улыбкой, то корчит такую пьяную и подлую рожу, что только и хочется в нее плюнуть и навеки забыть о таком ужасе!»[2488] — написал уже 3 марта в дневнике Александр Бенуа. Но что могла сделать интеллигенция? Либо страдательно наблюдать, как делало большинство. Либо присоединиться и возглавить, что и сделает радикальное меньшинство.
Абсолютная масса населения — крестьянство. История не зафиксировала случаев бурного празднования отречения в деревнях. Генерал Дубенский описал такой эпизод на одной из станций по пути в Могилев: «В самом вокзале, в зале первого класса, совершенно пустом, ко мне подошел какой-то человек, лет 40, по виду, одежде и разговору торговый человек или состоятельный крестьянин. Он поклонился, затем очень тихо спросил меня:
— Простите, позвольте узнать, неужели это Государя провезли?
Я ответил, что да, это проследовал Его Величество в Могилев в Ставку.
[2472] Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 152–153.
[2473] Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. С. 232.
[2474] Жильяр П. При дворе Николая II. Воспоминания наставника цесаревича Алексея. М., 2006. С. 150.
[2475] Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 154.
[2476] Фрейлина ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 290.
[2477] Известия Московского Совета рабочих депутатов. 4 марта 1917.
[2478] Россия XX век. 1917. М., 2007. С. 73.
[2479] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 122.
[2480] Октябрь в Тверской губернии. Тверь, 1926. С. 19.
[2481] Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Сборник документов. Ч. 1. Астрахань, 1958. С. 60–61.
[2482] Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 196–197, 315–316, 241–242, 248–249, 222.
[2483] Церцвадзе М. В. Революционное движение в Грузии в 1914–1917 гг. Ч. 2. Тбилиси, 1960. С. 24.
[2484] Революция 1917 года в исторических документах. Тифлис, 1930. С. 25–26.
[2485] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 298–299.
[2486] Цит. по: Сапегина В. А. Борьба за создание советского государственного аппарата в Туркестане (февраль 1917-апрель 1918 г.) Ташкент, 1956. С. 14.
[2487] Цит. по: Репников А. В. Монархисты после крушения самодержавия // Политические партии в российских революциях в начале XX в. М., 2005. С. 464.
[2488] Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 120.