— Да ведь у нас здесь читали, что его отрешила Дума и теперь сама хочет управлять.
Я дал ему разъяснение, но он остался неудовлетворенным и с грустью сказал:
— Как же это так. Не спросясь народа, сразу царя русского, Помазанника Божия, и отменить и заменить новым.
И человек отошел от меня»[2489]. Люди внизу просто испытали шок и недоумение, сильный психологический надлом. Превращать свои эмоции в политические действия народ в массе своей не умел. Да и как это можно было сделать? Александр Солженицын справедливо подмечал, что «в массах Россия еще не пережила Февраля, не осуществляла его сама, но повсюду узнала о нем с опозданием, а где и с большим, — узнала как о постороннем свершившемся факте»[2490]. Народ, как, впрочем, это обычно бывает во время революций, никто не спросил. Да и что мог народ? Представьте, Вы, читатель, узнаете о добровольной отставке — даже горячо любимого вами — руководителя страны и о передаче им власти кому-то другому Ваши действия? Уверен, Вы не пойдете с оружием в руках требовать, чтобы прежний руководитель взял назад свое заявление об уходе.
Конечно, решающую роль в исходе революции сыграла позиция армии. Почему она не защитила режим? Она была настроена оппозиционно? Нет, никакие исследования не подтверждают наличия сильных оппозиционных настроений в военной массе до февраля 1917 года, если не считать ряд запасных полков. Может, военачальники не понимали, чем грозит крушение власти в период войны? Нет, многие хорошо понимали.
Все оставленные на этот счет воспоминания высших офицеров одинаково описывают реакцию на новость об отречении фронтовых частей — ошеломление, недоумение, подавленность, надлом. «Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы»[2491], — свидетельствовал Деникин. Командир 15-й Сибирской стрелковой дивизии генерал Джунковский подтверждал, что новость «повергла всех в недоумение… Эта депеша, как громом, поразила нас всех, никто не решался произнести не слова, сначала думали, не провокация ли это, чтобы внести смуту в войска»[2492]. Вторит Врангель: «Неожиданность ошеломила всех. Офицеры, как и солдаты, были озадачены и подавлены. Первые дни даже разговоров было сравнительно мало; люди притихли, как будто ожидая чего-то, старались понять и разобраться в самих себе. Лишь в некоторых группах солдатской и чиновничьей интеллигенции (технических команд, писарей, некоторых санитарных учреждений) ликовали»[2493].
Почему же войска не выступили в поддержку Николая или Михаила? Прямой ответ на этот вопрос дает Деникин, утверждающий, что сдерживающим началом для всех верных частей «являлись два обстоятельства: первое — видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них, призывая подчиниться Временному правительству, «облеченному всей полнотой власти», выбивал из рук монархистов всякое оружие; и второе — боязнь междоусобной войной открыть фронт. Армия тогда была послушна своим вождям. А они — генерал Алексеев, все главнокомандующие — признали новую власть. Вновь назначенный Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич в первом своем приказе говорил: «Установлена власть в лице нового правительства»[2494]. Командир Лейб-гвардии Измайловского полка, стоявшего на Волыни, генерал-лейтенант Шиллинг утверждал: «У всех нас, строевых офицеров, находившихся на фронте, руки были связаны присутствием перед нами врага, не будь этого, конечно, все строевое офицерство исполнило бы свой долг так же, как оно это сделало в 1905 году, когда вся Россия благодаря агитации революционных элементов волновалась, а не один только Петроград, как это было в 1917 году. Вся наша душа стремилась на помощь царю и престолу, но удерживало сознание, что перед нами еще сильный и несломленный враг; поверни мы наши штыки в тыл, был бы открыт фронт, что доставило бы двойное торжество нашему врагу. Многие, может быть, скажут, что из этого вряд ли что-нибудь могло выйти, но я, и не только я, но и большая часть строевых начальников скажут, что если бы была возможность взять приблизительно хоть бы дивизию верных людей с фронта — с беспорядками в Петрограде было бы кончено»[2495].
Итак, главных причин отсутствия сопротивления перевороту со стороны армии было три. Первая — справедливое опасение открыть фронт немцам (они уже сами активно информировали ошеломленные русские войска об отречениях). Вторая — прямая поддержка переворота высшим военным руководством и прямой запрет на подавление бунта силой, проявившийся в остановке продвижения войск генерала Иванова. Когда ряд военачальников стал возражать по поводу разумности принесения присяги Временному правительству, Алексеев их осадил: «Законное Временное правительство при наличии манифеста великого князя Михаила Александровича должно быть признано и войсками действующей армии. Только тогда мы избежим гражданской войны, останемся сильными на фронте и мы будем способны продолжать войну с неприятелем. Можно рассчитывать, что в действующей армии вступление нового правительства будет принято спокойно»[2496]. Такую же позицию занял и недолгий Верховный главнокомандующий Николай Николаевич. Военная верхушка не только осуществила переворот, но и обеспечила его прикрытие.
Третья — военные подчинились монаршей воле. Генерал Лукомский убеждал генерала Юрия Данилова: «Соглашаясь на манифест великого князя Михаила Александровича и ему покоряясь, мы слушаем голос, исходящий с высоты престола»[2497]. Генерал Гурко призывал принять «безропотно священную для нас волю монарха и Помазанника Божия»[2498]. Отречения объяснялись повсеместно как исполнение царской воли, сопровождались молебнами за здравие императорской фамилии и нередко сопровождались исполнением «Боже, царя храни!».
Акты об отречении действительно парализовали прорежимные силы. Руководитель Петроградского охранного отделения Васильев, ознакомившись с ними, «пришел к выводу, что отречение царя означает, что все государственные служащие свободны от своей присяги и должны подчиниться новому правительству. Это, показалось мне, следует из формулировки акта об отречении… В соответствии с этим я написал письмо Родзянко, сообщив о готовности предоставить свои услуги новому правительству, если оно в них нуждается»[2499]. Естественно, не нуждалось. Но как только силы старого режима или силы порядка склоняли головы, они подвергались репрессиям.
По той же причине никак не заявили о себе черносотенные организации, также подвергшиеся первоочередным преследованиям со стороны новых властей. «Если бы мы и имели надежду увлечь за собой горсть людей, было бы противно нашей совести начать идейное междоусобие в дни, когда в полном единодушии всех виделась сила России в великой борьбе с нашим врагом»[2500], — подчеркивал видный черносотенец Муретов. Звучал и такой аргумент для бездействия: «Свергал царя не народ, а генералы, имевшие под началом войска»[2501]. Не выступив вначале, правые уже больше не имели никаких шансов, поскольку их организации были попросту запрещены. Марков 2-й, давая показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, лишь посыпал голову пеплом: «Мы все уничтожены, мы фактически разгромлены, отделы наши сожжены, а руководители, которые не арестованы… — мы скрываемся»[2502].
Удержаться новой власти помогло и ее стремительное признание со стороны союзников. Британский посол Бьюкенен, дуайен дипломатического корпуса, писал, что еще в тот период, когда существовала надежда на регентство или воцарение Михаила Александровича, он «просил и получил разрешение признать то правительство, которое образуется de facto, что могло бы быть наилучшим способом к укреплению его авторитета». Милюков торопил послов с признанием от их правительств. Ему отвечали, что это будет сделано, как только появятся основания верить, что Временное правительство будет в состоянии продолжать войну. Уверения были даны, и первыми они убедили Вудро Вильсона. Соединенные Штаты официально признают революционную власть 9 марта. Через два дня члены правительства во главе с князем Львовым соберутся в МИДе, чтобы принять заявления о дипломатическом признании от послов Великобритании, Франции и Италии. Выступив вперед, Бьюкенен от их имени произнес: «В этот торжественный час, когда перед Россией открывается новая эра прогресса и славы, более чем когда-либо необходимо не упускать из виду Германию, ибо победа Германии будет иметь последствием разрушение того прекрасного памятника свободе, который только что воздвиг русский народ. Великобритания протягивает руку Временному правительству, убежденная, что это последнее, верное обязательствам, принятым его предшественниками, сделает все возможное для доведения войны до победного конца, употребляя особые старания к поддержанию порядка и национального единства, к возобновлению нормальной работы на фабриках и заводах и к обучению и поддержанию дисциплины в армии»[2503].
Французский посол был менее убежден в потенциале Временного правительства, нежели его английский коллега, которого до конца дней будут преследовать обвинения в подталкивании революции, отчего от него отвернутся многие из его прежних российских друзей.
4 марта Морис Палеолог напишет в своем дневнике: «Ни один из людей, стоящих в настоящее время у власти, не обладает ни политическим кругозором, ни решительностью, ни бесстрашием и смелостью, которых требует столь ужасное положение… Именно в Совете надо искать людей инициативы, энергичых и смелых. Разнообразные фракции социалистов-революционеров и партии социал-демократии: народники, трудовики, террористы, большевики, меньшевики, пораженцы и пр. не испытывают недостатка в людях, доказавших свою решительность и смелость в заговорах, в ссылке, в изгнании…
Вот настоящие герои начинающейся драмы!»[2504]
ЭПИЛОГ
Итак, в феврале-марте 1917 года произошла революция, означавшая Крушение многовековых форм российской государственности. Мы проанализировали все основные причины ее возникновения, и пришли к заключению, что все они в разной степени значимы и ни одна не является абсолютно определяющей. Русская революция была явлением многофакторным, и всю совокупность этих факторов вряд ли когда-нибудь сможет определить и суммировать человеческий разум. Оговорюсь сразу, я не знаю, каким образом можно оценить роль «объективных социально-экономических» или «формационных» факторов в ее возникновении. Российская империя по уровню социально-экономического развития и уровню жизни населения в начале XX века опережала подавляющее большинство стран и территорий планеты, где никаких революций не происходило. С другой стороны, революции вскоре прокатятся по Германии и осколкам Австро-Венгерской империи, стоявшим на более высокой ступени развития. Экономика сама по себе ничего не объясняет. Как не объясняет и характер государственного строя. Революции не происходят в государствах с устоявшейся демократией, коих тогда на Земле были единицы, но они случились далеко не во всех странах с дефицитом демократии. Модернизация или ее отсутствие сами по себе не вызывают революцию. Ее вызывают определенные социальные силы, представленные конкретными вождями. Революции не происходят сами по себе. Любая из них — так или иначе — рукотворна.
Из тех емких определений причин революции, которые мне знакомы, хотел бы выделить два, принадлежащих ее современникам. Причем иностранным, имевшим возможность наблюдать за происходившим с отстраненностью, что, вероятно, и позволило избежать оценок эмоциональных, свойственных отечественным авторам. Первое определение — хорошо осведомленного по линии английской дипломатической миссии и спецслужб — премьер-министра Великобритании Дэвида Ллойд-Джорджа: «Как и все революции, русская революция представляла собой запутанную историю. Весьма различные и резко противоположные силы вызвали ее к жизни. Здесь были генералы, которые хотели только заставить царя отречься от престола, чтобы учредить регентство и освободиться от интриг и мелочного контроля придворных кругов. Здесь были демократические лидеры Думы, которые хотели создать ответственное конституционное правительство. Здесь были нигилисты и анархисты, которые хотели вызвать общее восстание против существующего порядка. Здесь были интернациональные коммунисты, которые хотели создать марксистское государство и III Интернационал… Основная масса народа в России желала хоть какой-нибудь перемены. Эти люди требовали пищи и топлива»[2505]. О роли Великобритании — сколь бы скромной она ни была — ее премьер, естественно, скромно умолчит.
Второе определение принадлежит перу малоизвестного, но очень хорошо осведомленного капитана французской разведки де Малейси, который в марте 1917 года докладывал своему руководству в Париж: «Причины русской революции в главных чертах общеизвестны. Это единодушное осуждение императора и императрицы всеми слоями общества, от близких к престолу кругов до трудящихся классов. Слабость венценосца, преобладание царицы, давнее скрытое сопротивление абсолютизму и самодержавной власти, потребность в свободе и отказ ее даровать, всеобщее отвращение к стоящим у трона придворным, нехватка хлеба для рабочего населения, вызванная транспортным кризисом и углубленная войной, тайные происки Германии… Лидером искусно и давно подготовленного заговора был Гучков, поддержанный Техническим комитетом (имелся в виду Военно-промышленный комитет — В. Н.) при содействии великого князя Николая Николаевича, охотно согласившегося на проникновение таких организаций в армию для ее снабжения. Менее открыто, но эффективно действовал генерал Алексеев по договоренности с большинством генералов, в том числе с Рузским и Брусиловым, не говоря о других, также предоставивших этим комитетам возможность проведения необходимой пропаганды в частях под их командованием. Алексеев уже давно контактировал с Гучковым, втайне содействуя всем своим авторитетом в армии ходу последующих событий. К тому же революция была осуществлена не самими революционерами, а монархистами, желавшими лишь отречения самодержца с установлением либеральной опеки при одном из великих князей в качестве регента»[2506].
На вершину иерархии причин, вызвавших Февральскую революцию, я склонен поставить элитный раскол, противопоставивший огромную часть активного политического класса и интеллигенции правящему режиму. Идейную и организационную подготовку осуществили партии и организации либеральной и социалистической ориентации, а также некоторые представители финансово-промышленной олигархии во главе с Александром Гучковым и земского движения, представленного руководством Земского и Городского союзов, а также Военно-промышленных комитетов. Именно эти каналы, как и каналы масонства, были основными для выхода оппозиционеров на армейскую верхушку, которые в решающей степени обеспечили успех переворота, начатого организованным на военно-промышленных и текстильных предприятиях пролетарским протестом и бунтом запасных частей Петроградского гарнизона. Именно высшие военные — генерал Алексеев, в первую очередь, — заставили Николая II отречься и пресекли подавление бунта.
В революции была повинна и действующая власть в лице императора Николая II. Однако вина его была не в том, в чем его чаще всего обвиняют: отсутствии либеральных реформ или предательстве национальных интересов в пользу Германии под влиянием «темных сил». Проводить либеральные реформы в условиях военного времени самоубийственно для любого государства, и император не был предателем. Его главная слабость заключалась в том, что он был хорошим монархом-венценосцем, монархом-чиновником, но не был монархом-политиком. Он вообще не был политиком в классическом смысле и не доверял политикам. Крупные политические фигуры были редки в окружении Николая II и чувствовали себя инородными элементами, как Витте или Столыпин. Он чрезмерно уповал на рок и покровительство Небесных сил, но слишком мало предпринимал усилий для завоевания симпатий элиты, проиграл информационную войну. Царь не уделил должного внимания настроениям улицы и актуализации массовой опоры власти, которая была — в лице основной массы населения. Наконец, он не проявил решимости бороться за власть до конца, что лишало силы порядка точки опоры, открывая простор революции…
Было много празднеств по поводу свержения «проклятого царизма». «Приличная» страна — от князей до чиновников — поклялась в верности Временному правительству Эйфория охватила интеллигенцию. Временное правительство занялось общедемократическим законотворчеством. Были сняты ограничения гражданских прав, в том числе для солдат и инородцев, гарантированы свобода собраний и создания общественных организаций, отменена смертная казнь и т. д. «От Радищева через декабристов, Герцена, «Народную волю», великих русских писателей, безымянные тысячи культурной молодежи, уходившей на каторгу во имя освобождения народа, через 1905 год и Государственную думу — прямая дорога вела к весенним дням 1917 года»[2507], — восторгался Керенский.
Однако уже через насколько месяцев этого правительства не станет, у него не окажется защитников, к власти придет ультралевая маргинальная партия, которая установит свою безраздельную диктатуру, а страна окажется ввергнута в братоубийственную гражданскую войну. Почему?
Революцию подготовила и осуществила группа элиты — олигархической и интеллигентской, — воспользовавшаяся трудностями войны для установления собственной власти, при этом не понимавшая природы власти и той страны, которой намеревалась управлять. Отцы революции не вполне себе отдавали отчет в возможных последствиях разрушения российского государства и выпуска на волю раскрепощенной энергии масс, да еще в условиях тяжелейшей войны. В течение нескольких дней февраля-марта 1917 года была разрушена российская государственность, а с ней и великая страна.
Действуя в твердом убеждении, что представители прежней власти по определению являются некомпетентными, антинародными и склонными к предательству элементами, Временное правительство в здравом уме и твердой памяти самостоятельно ликвидировало весь государственный аппарат России, оставив потом большевиков с их идеей слома старой государственной машины практически без работы. «Россия весной 1917 года явила миру уникальный пример правительства, порожденного революцией, устранившего прежний аппарат управления прежде, чем оно (правительство) смогло бы заменить его структурами собственного производства»[2508], — с полным изумлением констатировал Ричард Пайпс. Причем следует подчеркнуть, что программа разрушения администрации и правоохранительных структур осуществлялась вовсе не под давлением Советов. Как отмечал член Государственного совета, ближайший сподвижник Столыпина Сергей Крыжановский, это была «та самая программа управления Россией, которую в 1906 г. представители кадетской общественности выдвигали в переговорах со Столыпиным об образовании общественного кабинета»[2509].
Исчезла вертикаль исполнительной власти. 5 марта премьер Львов сделал телеграфное распоряжение о повсеместном устранении от должностей губернаторов и вице-губернаторов и замене их временно председателями губернских земских управ, о возложении на председателей уездных земских управ обязанностей уездных комиссаров Временного правительства, а также о замене полиции милицией, организуемой местным самоуправлением. 7 марта премьер Львов говорил: «Временное правительство сместило старых губернаторов, а назначать никого не будет. В местах выберут… Будущее принадлежит народу, явившему в эти исторические дни свой гений»[2510]. В регионах в результате остались главы земств, которые в прошлом умели только распределять получаемые из центра деньги на небольшие социальные и образовательные программы. Одновременно повсеместно возникли Советы, воспроизводя ситуацию двоевластия на местах.
На деле же получалось многовластие, что тождественно безвластию: административные функции осуществляли некие комитеты общественных организаций, куда на непонятных основаниях входили и Советы, и подновленные органы земства, и профсоюзы, и все наличные партии и общественные группы. Можно было восторгаться гением народов, возрождением стародавних соборной или вечевой традиций, но машина местной администрации в России перестала функционировать. Керенский был в ужасе: «Огромные пространства страны попали в руки абсолютно неизвестных людей!»[2511].
Временное правительство полностью уничтожило российскую правоохранительную систему. Были упразднены не только полиция, но особые гражданские суды, охранные отделения, отдельный корпус жандармов, включая и железнодорожную полицию. На места были разосланы инструкции о создании отрядов народной милиции под командованием армейских офицеров, выбранных земствами и Советами. Дееспособность такой милиции была нулевой, тем более что в нее в массовом порядке стали записываться криминальные авторитеты, выпущенные на волю в рамках всеобщей политической и уголовной амнистии. Как отмечал Борис Никитин, которому пришлось воссоздавать военную контрразведку, тоже уничтоженную, «февральская революция с корнем вырвала не только политическую полицию, но и все органы государства, ограждавшие общество от всякого рода нарушителей закона, деяния, которые везде и при любом строе караются суровым судом»[2512].
Функции охраны порядка все больше приходилось брать на себя вооруженным силам, которые оказались в состоянии прогрессирующего разложения. И без большевистской пораженческой пропаганды первые недели после революции прошли под лозунгами очищения воинских частей от неугодных начальников, сотни из них лишились жизни. Начались массовые братания с противником, отказы выполнять приказы, дезертирство. Ставший Верховным главнокомандующим Алексеев 16 апреля информировал военного и морского министра Гучкова: «Дезертирство не прекращается… Дисциплина в армии падает с каждым днем все больше и больше; виновные в нарушении воинского долга относятся к грозящим им уголовным карам с полным равнодушием, основанным, по-видимому, на ожидаемой безнаказанности… Авторитет офицеров и начальников пал, и нет сил восстановить его»[2513]. По подсчетам генерала Головина, уже в весенние месяцы 1917 года из действующей армии дезертировало около двух миллионов человек[2514].
Ситуацию в армии усугубляло и само Временное правительство, открыто выражавшее недоверие старому генералитету и офицерскому корпусу; и Совет, не только выпустивший Приказ № 1, но и неоднократно заявлявший об общности интереса народов всех воевавших стран к прекращению захватнической политики собственных правительств. «При таких условиях оперативная работа Верховного командования прекратилась, — вспоминал адмирал Александр Бубнов. — Так же, как и большая часть командного состава, Ставка капитулировала перед революцией, и воля ее также была парализована»[2515].
[2489] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. Записки-дневники // Русская летопись. Париж, 1922. Кн. 3. С. 62–63.
[2490] Солженицын А. Размышления над Февральской революцией. С. 75.
[2491] Деникин А. Путь русского офицера. М., 2002. С. 142.
[2492] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Втирая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 131.
[2493] Врангель П. Н. Записки. Т. 1. С. 23.
[2494] Деникин А. Путь русского офицера. С. 143.
[2495] Шиллинг Н. Н. Из моих воспоминаний. С. 326–327.
[2496] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 96.
[2497] Красный архив. № 3 (22). 1927. С. 46.
[2498] Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 133.
[2499] Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 483.
[2500] Муретов А. Накануне. Пг., 1917. С. 3.
[2501] Цит. по: Кирьянов Ю. И. Правые партии в России накануне и в февральские дни 1917 г.: причины кризиса и краха //1917 год в судьбах России и мира. С. 87.
[2502] Падение царского режима. Т. 6. М.-Л., 1926. С. 195.
[2503] Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М.-Мн., 2001. С. 255, 256.
[2504] Палелог М. Царская Россия накануне революции. С. 370–371.
[2505] Ллойд-Джордж Д. Военные мемуары. Т. 4. М., 1938. С. 111.
[2506] Вопросы истории. № 1. 1998. С. 7.
[2507] Керенский А. Потерянная Россия. М., 2007. С. 256.
[2508] Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 351.
[2509] Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 121.
[2510] Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001.
[2511] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. М., 1993. С. 159.
[2512] Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007.
[2513] Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 3. М., 1925. С. 74–75.
[2514] Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Т. 2. Париж., 1939. С. 192.
[2515] Бубнов А. Д. В царской ставке // Конец российской монархии. М., 2002. С. 161.