Полемизируя с речью Достоевского о Пушкине, находя более верного и православного в речи на том же пушкинском празднике (открытия памятника Пушкину в Москве в мае 1880 года) К.П. Победоносцева, Леонтьев писал: «Во-первых, в речи г. Победоносцева Христос познается не иначе как через Церковь: “Любите прежде всего Церковь”. В речи г. Достоевского Христос, по-видимому, по крайней мере до того, помимо Церкви, доступен всякому из нас, что мы считаем себя вправе, даже не справясь с азбукою катехизиса, то есть с самыми существенными положениями и безусловными требованиями православного учения, приписывать Спасителю никогда не высказанные Им обещания “всеобщего братства народов”, “повсеместного мира” и “гармонии”»297.
Константин Николаевич Леонтьев отметил тут главное: художник в душе Достоевского слишком доверил своим чувствам, своему вкусу, мыслям, желаниям, своей писательской фантазии. Тем не менее, любовь к монастырям и монашеству в «Братьях Карамазовых» высказана с очевидностью. Пусть старец Зосима не похож на оптинских старцев, пусть во всех разговорах героев романа слишком много экзальтации, но светский читатель, особенно сочувствующий православной вере, однако еще не нашедший к ней пути, находит на страницах «Карамазовых» для себя много убедительного, направляющего к путям истинным. Много было людей, пришедших к вере через чтение этого произведения Достоевского, но потом, укрепившись в церковной жизни, оставивших его как пищу «жидкую» (первоначальную) и перешедших к «твердой» — к Священному Писанию, творениям святых отцов, к осмысленному слушанию богослужения. В 1887 году Леонтьев писал из Оптиной поэту А.А. Александрову, что «надо доходить скорее до того, чтобы святой Иоанн Лествичник больше нравился, чем Ф.М. Достоевский»298.
Константин Николаевич Леонтьев, врач, дипломат, а как писатель — романист, публицист, философ, проведший молодые годы на службе в Турции, еще в детстве побывал в Оптиной пустыни (он родился в 1831 году). Кудиново, родовое имение Леонтьевых находилось в Калужской губернии, в Мещовском уезде. После одной из поездок еще в детстве в Оптину он сказал матери: «Вы меня больше сюда не возите, а то я непременно тут останусь». Мы теперь знаем, что это слова будущего тайного монаха, духовного сына старца Амвросия.
Жизнь Леонтьева была полна страстей и неожиданных поворотов, но тайное его стремление к Богу росло. В 1871 году он, во время тяжелой болезни, дал обет постричься в монахи и в связи с этим приехал на Святую гору Афон. Афонские старцы отговорили его от этого шага, посоветовали выждать время. В 1874 году он был в Оптиной у старца Амвросия и передал ему письмо от афонских старцев Иеронима и Макария, а также дщицу в сребропозлащенном окладе с множеством святых мощей. Он пробыл в Оптиной с 16 августа по 4 сентября (как и отмечено в Летописи скита). Познакомился с отцом Климентом (Зедергольмом). И этот заезд оставил в нем глубокий след… Потом он здесь был в 1875, 1877299, 1879 годах, живя уже по три-четыре месяца. Он уже думает «свить себе последнее гнездо здесь, в Оптиной». Осенью 1880 года он жил в келии покойного отца Климента. Здесь же провел все лето в 1886 году. Осенью 1887-го поселился в Оптиной более основательно, в большом доме у стен обители, куда привез из Кудинова обстановку и библиотеку.
Здоровье Леонтьева к этому времени сильно испортилось. Как он пишет, «раны на ногах, опять кашель и отек ног… ни в церковь, ни вообще на воздух». 7 ноября этого года он описывает этот дом: «За Оптинской оградой есть большой каменный двухэтажный дом, просторный, теплый, удобный; одним фасадом он обращен на те “широкие поля” с рощицами, строениями и овражками… другим — на монастырский лес и небольшой сад; он принадлежит к этому дому… Я отделал его заново по своему вкусу, очень недорого, и всем нравится. Старая мебель… портреты родных, большей частью умерших… кабинет особо (с видом на поля)… Монастырь близко, дома жизнь вроде помещичьей; всенощные служат и часы читают в доме, монахи посещают, родина (Калужская губерния!); летом природа прекрасная — лес, река, луга большие… и, наконец, возможность писать, что хочу»300. Леонтьев работает над статьями и ведет обширную переписку с родными, друзьями, литераторами. Бывали и такие случаи, когда он писал письма религиозно-православного характера по благословению старца Амвросия (что и отмечалось в конце письма).
Священнику отцу Иосифу Фуделю Леонтьев пишет 1 марта 1889 года, приглашая его к себе погостить: «Здесь летом можно познакомиться с людьми всякого рода, начиная от сановников и придворных до юродивых и калик перехожих! Только, разумеется, надо пожить, а не мелькнуть на недельку. Здесь от мая до октября жизнь несравненно полнее, разнообразнее и поучительнее, чем жизнь в столичном все том же ученом, среднем и литературном кругу. В Оптиной летом, особенно если взять ее вместе с Козельском, соседними деревнями и помещичьими усадьбами, с богомольцами как знатными, так и простыми, видишь в сокращении целую Россию, понимаешь, как она богата»301.
30 мая того же года в письме к О.А. Новиковой Леонтьев писал: «Здесь русский дух! Здесь Русью пахнет, — и во многих отношениях Русью очень старой даже, до сих пор еще благополучно отстаивающей себя от России новой, либеральной и космополитической, от мерзкой России пара, телефонов, электрического света, суда присяжных, пиджака… У меня совсем особая при монастыре небольшая усадьба; просторный двухэтажный старый дом, построенный уже давно одним набожным барином, здесь и умершим…302 Ничего и никого, кроме зелени и леса, не вижу, и ничего, кроме пения птиц, не слышу… Я один на свою долю занимаю наверху четыре комнаты с прекрасными видами из окон (даже и зимой)… Зимой, так как я не выезжаю, у меня в доме служат часто всенощные и часы. Говею четыре раза в год»303. 3 мая Леонтьев пишет А.А. Александрову: «Я думаю о переходе в ограду, в скит или монастырь»304. Главное для него здесь — старец, и вот он пишет с тревогой: «Конечно, пока отец Амвросий жив, он все будет озарять и согревать — но ведь ему 79-й год!»305.
В этом доме посетил Леонтьева Великим постом 1890 года Л.Н. Толстой, с которым он был хорошо знаком. Леонтьев выступал в печати с отзывами о его произведениях. В письме от 10 декабря 1890 года он пишет: «Мне теперь привезла на днях одна молодая помещица его “евангелие” (рукописное, конечно). Она давно его приобрела, но боится без моей помощи с ним ознакомиться… Я начал было его, но скоро соскучился, увидавши с первых страниц, что это весьма известная и не новая проповедь “всечеловеческой любви” как “искусства для искусства”, без всякой надежды на помощь и награду свыше, ибо особого Бога (как он говорит) нет; однако положил себе уроком дочесть до конца понемногу этот преступный и пошлый бред зазнавшегося и избалованного человека, который, видимо, верит в какую-то святость собственных наклонностей и мыслей… Он бы ходил и по всем деревням, убивая веру мужиков, если бы не знал, что ему не даст полиция этого делать! А где может — делает. Был ведь он и у меня прошедшим Великим постом. Просидел часа два, проспорил: был очень любезен, обнимал, целовал, звал: “Голубчик Константин Николаевич!”… Под конец свидания и беседы я сказал ему:
— Жаль, Лев Николаевич, что у меня нет достаточно гражданского мужества написать в Петербург, чтобы за вами следили повнимательнее и при первом поводе сослали бы в Тобольск или дальше под строжайший надзор; сам я прямого влияния не имею, но у меня есть связи, и мне в Петербурге верят сильные мира сего.
А он в ответ, простирая ко мне руки:
— Голубчик, напишите, сделайте милость… Я давно этого желаю и никак не добьюсь!»306.
В этот раз Толстой был и у старца Амвросия, — разговор шел около часа, но подробности его неизвестны.
Константин Николаевич Леонтьев в писаниях своих отмечал возрастающее влияние Оптиной пустыни не только на простой народ, но и на образованное общество. В статье, написанной в 1890 году («Добрые вести»), он писал: «Недавно в наш Оптинский скит поступили послушниками двое молодых людей из лучшего нашего дворянства… Они двоюродные братья. Оба женаты, супруги их молоды и красивы, средства их настолько хороши, что г-жа Шидловская в своем воронежском имении устроила на свой счет женскую общину, в которой, как слышно, и будет сама настоятельницей. И мужей, и жен одели здесь, в Оптиной, в монашеское платье, и обе молодые дамы уехали в Воронеж, а мужья остались в скиту. В последний раз, уже облаченным в подрясники, им позволили сходить в гостиницу проститься с мужьями, братьями, и прощание это, говорят, было до того трогательно, что старый монах-гостинник, человек торговый и вовсе не особенно чувствительный, плакал, глядя на них, и восклицал: “Господи! Да что же это вы делаете? Да как же вы это, такие молодые, расстаетеся! Да разве это так можно! Боже мой!”.
Жили обе молодые четы между собою в полном согласии, и, когда одна приезжая дама спросила у г-жи Ш-й, что побудило их решиться на такой геройский шаг, она отвечала: “Мы были слишком счастливы!”.
Вот это истинно христианский страх! Страх от избытка земного благоденствия. Это высшее проявление того аскетизма, без некоторой доли которого и в мирской жизни нет настоящего христианства…
Сами ли они позднее поняли, что без опытного руководителя легко сбиться в этом отношении с правильного и разумного пути, или кто-нибудь надоумил их, но они уже несколько лет тому назад начали ездить в Оптину и советоваться со старцем Амвросием…
Надо радоваться этому случаю как одному из самых поразительных примеров того религиозного обновления, которое становится у нас все заметнее… Я думаю об идеале, к которому наконец-то стали многие русские люди на глазах моих стремиться… Важно то, что религиозное настроение все растет и растет в высших общественных и умственных сферах наших.
Я знаю Оптину пустынь давно, уже скоро 16 лет… и теперь живу около нее безвыездно, скоро будет четвертый год. И вижу большую разницу, большую перемену к лучшему. Потребность приближения к Церкви, к ее преданиям, потребность духовного руководства возросла на моих глазах.
Все чаще и чаще стал с годами встречать людей, которые приезжают сюда не из одного любопытства и не по одному только национальному чувству, которое влечет полюбоваться на нечто действительно русское, на нечто живущее теми началами, которыми жили предки наши, на русский благоустроенный монастырь. Нет! Доказательств очень много тому, что лично религиозные нужды усилились много за последние годы. Желание видеть старцев, беседовать с ними, посоветоваться, благословиться у них — это только одно из проявлений того настроения, о котором я говорю»307.
Уже в последний год своей жизни (1891) Леонтьев писал В.В. Розанову из Троице-Сергиевой Лавры, куда предложил ему на время переселиться после келейного монашеского пострига старец Амвросий: «Об отце Амвросии позвольте тоже отложить подробную беседу. Скажу только следующее: святость, признаваемая Церковью, может быть благодатью Божьей усвоена людьми самых несходных натур и самых разнородных умов. Отец Амвросий по натуре и по уму склада более практического, чем созерцательного. “Практичность”, разумеется, не в каком-нибудь мелком смысле, а в самом высоком и широком. В том смысле, например, в каком и евангельское учение можно назвать в высшей степени “практическим”. И любовь, и жестокие угрозы, и высшие идеалы отречения, и снисхождение к кающимся грешникам. Прибавлю еще: он скорее весел и шутлив, чем угрюм и серьезен, весьма тверд и строг иногда, но чрезвычайно благотворителен, жалостлив и добр.
Теорий моих и вообще “наших идей”, как вы говорите, он не знает и вообще давно не имеет ни времени, ни сил читать. Но эпоху и людей он понимает превосходно, и психологически. Опыт его изумительный»308.
В другой раз, тоже в 1891 году, Леонтьев пишет о старце Амвросии: «Это удивительно тонкий ум, и именно в практическом направлении, а не в собственно мыслительном. Мудрость, скажу просто — даже ловкость батюшки отца Амвросия изумительны… Какая тут простота ума!., быстрая находчивость! Твердость характера, справедливость, прямота веры»309.
Леонтьев страдал той же болезнью, от которой скончался старец Макарий. Летом 1891 года ему было особенно плохо, старец Амвросий благословил его переселиться ближе к Москве, то есть ближе к хирургам, которые могли бы вдруг понадобиться для спасения жизни. Отец Амвросий говорил ему: «Не должен христианин напрашиваться на слишком жестокую смерть. Лечиться — смирение»310. В августе он стал торопить его с отъездом в Троице-Сергиеву Лавру. «А если бы он сказал: “Не ездите и готовьтесь здесь умирать” (как он иным и говорит иногда), то я, конечно, остался бы», — писал Леонтьев311. Он чувствовал, что здесь кроется и еще что-то. «Старец как-то особенно настойчиво выпроваживал меня к Троице. Почему — не понимаю. Явный повод, конечно, близость специалистов по моей болезни, могущей причинить слишком лютую смерть. Но что-то подозревается и тайное, а что — не знаю»312.
10 октября 1891 года скончался старец, а 12 ноября умер и Леонтьев, которого похоронили в Гефсиманском скиту. Что касается русских писателей относительно их связей с Оптиной пустынью, то среди них были в основном изредка заезжавшие и эпизодически обращавшиеся к старцам. Но было несколько «своих», ставших близкими обители, принявших ее дух. Среди них — Иван Киреевский, Константин Леонтьев, позднее Нилус.
Теперь мы снова обратимся к «тихим подвижникам», к тем, которые завершили свой монашеский молитвенный путь в 1880-е годы и о которых по большей части нет других сведений, чем те, которые еще можно было в 1920-е годы прочесть на братском кладбище монастыря на могильных плитах и крестах. Краткие надписи эти не лишены поучительности и побуждают внимательного читателя к глубоким размышлениям о главном в духовной жизни человека. В них есть некая острая достоверность, неподдельность… Монашеское кладбище — великая духовная сила, что хорошо понимали представители новой разрушительной богоборческой власти, которые такие кладбища сметали с лица земли с особенной яростью. Это было сделано и с кладбищем монастыря, — едва-едва успела Надежда Григорьевна Чулкова списать с памятников то, что там было выбито, отлито или написано. Итак, вот очередное десятилетие из «Некрополя Оптиной пустыни» в примерном хронологическом порядке.
«Иеросхимонах Анатолий происходил из Харьковских мещан, именовался в мире Арсений Артемьевич Будковский-Будник. Поступил в сию обитель 1840 г., в монашество пострижен 1850… С 1861 по 1870 проживал в ските Троице-Сергиевой Лавры и на Угреше и более пяти лет в Иерусалиме — при Миссии в качестве духовника поклонников313. Был краткое время настоятелем Доброго монастыря, но по болезни отказался и мирно окончил дни свои в сей святой обители 1880 года февраля 18-го с христианским напутствием после тяжелой болезни 72-х лет. Старец отличался кротостью и любовью к ближним»314. «Под сим памятником погребено тело схимонаха Дометия. Скончался 12 апреля 1880 года, в Лазареву субботу, на 51 году от рождения. Уроженец города Новосиля, в мире Дмитрий Васильевич Казанцев. Поступил в Оптину пустынь в 1851 году 20 июля, в монашество пострижен 1866 г. 28 августа, в схиму 1880 г. 6 февраля. Отличался простотою нрава» (с. 8). «Схимонах Нифонт, в мире штаб-лекарь надворн. сов. Никита Афанасьевич Шереметевский. Поступил в сию св. обитель в 1863 г., в монашество пострижен 1872 г. Проходил послушание врача с большим знанием своего дела, отличался особенным усердием к посещению церковного богослужения и нищелюбием. После продолжительной и тяжкой болезни, около 2 лет благодушно им претерпенной с упованием на милосердие Божие, мирно скончался в великом ангельском образе св. схимы 14 декабря 1880 г. на 65 г. от роду. На Тя, Спасе, надежды возлож, Ты же, Господи, ущедри его яко Бог многомилостив» (с. 79). «Часовщик иеромонах Виталий скончался 1881 г. мая, 83 лет. В мире Василий Карих из мещан г. Щигров Курской губ. Поступил в Оптину пустынь 1825 г., в монашество пострижен 1832 г. апреля 3, в иеродиак. 1833 г. 9 июля, во иеромон. 1846 г. авг. 24. На колокольне устроил боевые часы» (с. 75). «Иеросхимонах Пимен, родом малоросс, скончался 1 сентября 1881 г. 76 лет от рождения, из которых 49 провел в Оптиной пустыни. В продолжение своей монастырской жизни он имел такую ревность и усердие к церковным службам, как никто другой. После утрени готовящимся всегда читал правило ко Святому Причащению. За кротость и смирение любим был всеми. Замечания настоятеля и прочих принимал без всякого самооправдания, а сложа на груди крестообразно руки, смиренно просил простить его и помолиться о нем. И за такой образ жизни оставил по себе благую память и благое и назидательное впечатление во всех знавших его» (с. 71–72)315.
«Иеросхимонах Никандр, родом из Московских купцов. Поступил в обитель 25 лет. Шесть лет был келейником о. архимандрита Исаакия. Скончался 19 октября 1881 г. 48 лет от роду. Трудился он много, добросовестно и в простоте сердца. В путь узкий ходшим прискорбный вси в житии крест яко ярем вземшии и Мне последовавшии верою приидите насладитеся ихже уготовал вам почестей и венцев нетленных» (с. 66–67). «Иеросхимонах Иероним, в мире Иван Николаевич Побойник из Великолуцких граждан. Поступил вначале в скит сей св. обители в 1863 г. 8 июля, в монашество пострижен 1870 г. июня 17, рукопол. во иеродиак. 1879 г. июля 27 дня, в иеромонаха 1881 г. авг. 1 дня. Скончался о Господе в уповании на милосердие Божие после тяжелой болезни 1882 г. авг. 18 дня. Постригся во время болезни в схиму. Кончину стяжал мирную, христианскую. Отличался особой ревностию в прохождении послушаний. Твой есмь аз, спаси мя, яко оправданий Твоих взысках. Призри на мя и помилуй мя по суду любящих имя Твое» (с. 66).
«Иеродиакон Пафнутий (Шкотов), жительством гор. Орла из мещан, в монашестве прожил 20 лет, скончался 1882 г. дек. 7 дня на 52-м году» (с. 79). «Иеромонах Исаия, из Чернских мещан, Иван Гаврилович Иноземцев. Поступил в сию обитель 184(?) г. и долгое время проходил послушание сборщика и усердно послужил на пользу обители. Около 5 лет был настоятелем Доброго монастыря, улучшил его материальное состояние. По болезни ног от настоятельства отказался в 1882 г. и окончил дни свои мирно в обители сей 1883 г. 7 января 63 лет. В болезни был напутствован Св. Таинами 19 дней сряду. Отличался трезвенной жизнью и усердием к послушанию. В покоищи Твоем Господи идеже вси святии Твои упокоеваются упокой и душу раба Твоего яко Един еси Человеколюбец» (с. 65–66). «Монах Феоктист происходил родом из Тульских мещан. В обители сей в Оптиной пустыни жил 44 года, лет двадцать пять был гостинником, имел ко всем благоприветливость и услужливость. В монашестве был смирен и нестяжателен. Был болен шесть недель, принял схиму и за час до смерти причастился Св. Таин в Светлый Понедельник 18 апреля 1883 года. Жития его было 74 года» (с. 8).
«Схимонах Софроний скончался 1883 г. июня 21 от роду 59 лет. В мире Сергей Кириллов Шеремин из дворовых людей князя Голицына. В монастырь поступил в 1878 г., в монашество пострижен 1880 г. 9 апр. Усердно проходил при больнице (послушание) фельдшера. Предсмертно пострижен в схиму» (с. 17). «На сем месте погребено тело иеродиакона Симеона, в мире Сергей Голев, родом из Щигровского уезда из государственных крестьян, пострижен в монашество 1858 г. в сей обители. По довольных трудах и болезнях мирно скончался о Господе 28 января 1884 г. 62 лет от роду» (с. 78). «На сем месте погребено тело монаха Андрея (Меренкова), Орловской губернии Елецкого уезда. Скончался 1885 г. 17 авг. 27 лет от роду. Жития сего монаха в монастыре было 3 г. 5 мес.» (с. 123–124). «Схимонах Павел. Скончался 21 ноября вечером 1885 г. Жития его было 75 лет. В монастыре Оптина пустынь жил 13 лет, родом был из крестьян Новгородской губернии Устюжского уезда Перской волости деревни Яковлевской» (с. 17).
«Иеродиакон схимонах Филарет скончался 27 декабря 1885 года на 44 г. от рождения. 13 лет жил в монастыре, из них 10 лет смотрителем больницы; усердно заботился о больных как послужением, так и напутствованием Св. Таин. Любим был всею братиею и многими посторонними за любовное и усердное и услужливое обращение со всеми. Скончался вмале исполни лета долга. Угодна бо бе Господеви душа его. Восхищен бысть да не злоба изменит разума его или лесть прельстит душу его. — Отец Филарет из Белёвских купцов по фамилии Беляев. Он, посвященный во иеромонаха, перед кончиной пострижен в схиму» (с. 80–81). «Иеросхимонах Евфимий, в мире Ермоген Трунов из дворян Тульской губ. В монастырь поступил 1830 г. Скончался 1886 г. 24 марта 76 лет. Послушание проходил письмоводительское» (с. 81). Сергей Нилус в своей книге «Святыня под спудом» (изданной в 1911 году в типографии Троице-Сергиевой Лавры) использовал хранившийся в библиотеке Оптиной пустыни дневник отца Евфимия, который послужил ему «канвою, с намеченным его рукою узором, но самый узор, как и драгоценнейший жемчуг дивного шитья, составлен и собран из многоцветных раковин, извлеченных из сокровенных глубин безбрежного и бездонного моря великого Оптинского духа, питавшего православную русскую мысль»316, — как писал Нилус в предисловии «От составителя».
[297] Фёдор Михайлович Достоевский и Православие. М., 1997. С. 289.
[298] Леонтьев К. Избранные письма. С. 318.
[299] Запись в Летописи скита от 3 февраля 1877 г.: «Прибыл в Оптину Константин Николаевич Леонтьев, бывший Салоникский консул и остановился в скиту — в келии бывшего о. Илариона Офросимова; с ним был служитель его грек Георг из Тибра» (Летопись скита… Т. 2. С. 64). Упомянутый бывший насельник келии — тогда монах Иларион (Офросимов Николай Николаевич), постриженный в 1873 г., из дворян города Орла. Впоследствии иеросхимонах († 5 декабря 1898).
[300] Леонтьев К. Избранные письма. С. 323–324.
[301] Леонтьев К. Избранные письма. С. 423.
[302] Здание было построено Ильёй Ивановичем Полугарским, благотворителем Оптиной пустыни, — он жил здесь летом и умер в феврале 1859 г. Дом отдавался внаем на лето. Впоследствии здесь жил на покое с 1875 по 1884 г. бывший тогда архимандритом о. Ювеналий (Половцев). Спустя 3 года этот корпус занял Леонтьев.
[303] Леонтьев К. Избранные письма. С. 457–458.
[304] Леонтьев К. Избранные письма. С. 505.
[305] Леонтьев К. Избранные письма. С. 511.
[306] Леонтьев К. Избранные письма. С. 521–522.
[307] Леонтьев К. Избранное. М., 1993. С. 262–263.
[308] Цит. по: Корольков А. Пророчества Константина Леонтьева. СПб., 1991. С. 181.
[309] Леонтьев К. Избранные письма. С. 548.
[310] Цит. по: Леонтьев К. Избранные письма. С. 589.
[311] Леонтьев К. Избранные письма. С. 590.
[312] Леонтьев К. Избранные письма. С. 593.
[313] Так раньше называли паломников.
[314] Некрополь Оптиной пустыни… С. 73–74. Далее в конце каждой надписи — страница «Некрополя…».
[315] О. Пимен был духовным чадом о. Анатолия (Зерцалова).
[316] Нилус С. Святыня под спудом. С. 4.