Ингве повесил на яблоню нашу хрустальную люстру. Несмотря на загипсованную ногу, влез на дерево и не упал. Люстра сияла в ветвях, рассыпая радужные блики. А на газоне, там, где не танцевали, горели факелы — мы укрепили их над воротцами на площадке для крокета, чтобы люди видели, куда бить. Там громко ссорились два старичка, не могли решить, сбил ли один из них колышек или нет.
— Вот как съезжу тебе по башке, идиот! — распалился один, взмахнул молотком и угодил в Аксельссона, который как раз заявился пожаловаться на беспорядок и шум. От удара сосед рухнул в свою и без того изрядно потрепанную изгородь. Но мама выудила его оттуда и закружила в танце, а он припал щекой к ее груди и в конце концов заулыбался, как убаюканный ребенок.
Дедушка сидел на кровати, будто улыбчивый Бог среди облаков. Он постукивал пальцами в такт музыке и прихлебывал чай из стакана, а самовар напевал ему свою песенку.
— Пусть праздник продолжается, — прошептал дедушка.
Он держал в ладонях мои и мамины руки. Луна струила на нас свое сиянье. Дедушка закрыл глаза и откинулся на подушки. Мы молчали. Просто стояли, а он держал наши руки, и дыхание его становилось все слабее, пока не затихло совсем.
Я наклонилась и потерлась носом о его нос, так мы делали, когда я была совсем малявкой, а он — добрым мудрым Богом. Усы кололись, и мне почудилось, что дедушка улыбается мне.
А жизнь и праздник продолжались в ночи.