— Симон! — охнула Трясогузка.
— Точнее, Симона, — сказала я.
— Что? — переспросила учительница.
— Симона, — повторила я. — Я не мальчик, а девочка.
Трясогузка совершенно растерялась. Краска медленно заливала ее лицо. Остальные тоже не знали, что и думать, только неуверенно улыбались. Решили, видно, что это новая забава, розыгрыш, шутка.
— Это уж слишком, — заявила учительница, словно убеждая саму себя. — Пошутили, и будет. Ясно?
Да, не так-то просто получается.
— Я не шучу. Мне очень жаль, но это правда.
— Иди-ка домой, переоденься в нормальную одежду и смой краску с лица! Я уже устала от твоих вечных розыгрышей. Слышишь, Симон?
Трясогузка снова побледнела. Лицо приобрело болезненно-желтый оттенок, голос срывался.
— Симона, — поправила я.
Анна выудила своего палочника из банки и посадила на ладонь.
— Можно мне продолжать? — спросила она.
— Нет! — крикнула учительница.
Анна не привыкла, чтобы на нее кричали. Она вздрогнула, драгоценный питомец не удержался и, пролетев по накаленному страстями воздуху, приземлился на рукаве у Мурашки, которая никак этого не ожидала. Как и все, она целиком была поглощена перепалкой между мной и Трясогузкой. От испуга Мурашка махнула рукой, и бедный палочник снова отправился в путь, чтобы на сей раз приземлиться в сложной прическе учительницы.
Трясогузка не издала ни звука. Она замерла, словно аршин проглотила. В волосах, как этакая необычная заколка, сидел, свесив тоненькие паучьи лапки, странствующий палочник. В любой момент он мог выпустить вонючую смесь прямо Трясогузке в прическу. Учительница так напугалась, словно в волосах у нее был скорпион.
Моя мама тоже боится пауков. А вот я никогда не боялась насекомых, поэтому подошла, осторожно вынула палочника из волос Трясогузки и сунула его в банку, которую Анна поставила на кафедру.
— Мне очень жаль, — сказала я Трясогузке. — Вечно так случается. Я не виновата. Просто само так выходит, понимаете? Помимо моей воли. А теперь я ухожу. И все же я девочка, правда.
Учительница была так обескуражена, что я невольно погладила ее по щеке.
— Не сердитесь, — улыбнулась я. — Все уладится, вот увидите.
Я чувствовала себя взрослой, утешающей ребенка.
— Могу подтвердить, она девочка, — вдруг громко сказал Исак.
Все обернулись. А он покраснел как рак, словно сболтнул лишнее.
— Девчонка! — простонала Катти. — А я в нее влюбилась!
Тут даже Трясогузка поневоле улыбнулась.
— До встречи, — крикнула она мне вдогонку.
Я так устала, что едва не свалилась с велосипеда, когда съезжала на дорожку к дому. Сказывалась бессонная ночь. Мне казалось, я не спала не меньше недели. Но теперь вся эта свистопляска позади. Теперь я стану примерной тихоней, на которую никто и внимания не обратит, которую все оставят наконец в покое, и единственной моей странностью останется лишь имя — Симона. Я буду спокойно сидеть на уроках, правильно отвечать почти на все вопросы, и никто меня больше ни в чем не обвинит. Курение тайком и ужасная шайка из сарая останутся в прошлом. Может, иногда я буду ходить с Исаком в кино. И сжимать в темноте его руку, и чувствовать его прохладные губы.
Ничего из этого не выйдет!
— Р-р-р-р! — послышалось вдруг где-то под ногами. Я едва не упала, споткнувшись обо что-то большое и лохматое, растянувшееся у нас на крыльце. Чудовище бросилось на меня. Косматая грязная зверюга уперлась лапами мне в грудь, повалила в жужжащую пчелами клумбу, тыкалась вонючей мордой мне в лицо, шершавым языком слизывала тушь и помаду, а в довершение всего повернулась и шлепнула меня по уху блохастым хвостом.
— Килрой! — завопила я. — Неужели это ты, гадкий помоечник! По каким свалкам ты скитался, что так воняешь?