Он продолжал мотать головой.
— А с девчонками тебе обязательно целоваться? — поддел он меня.
Я покачала головой.
— Ну, а теперь поможешь мне слезть? — спросил он заискивающе.
Я кивнула и потрепала его по мокрому, почти безволосому черепу.
Для начала я втащила Ингве обратно на ветку, а потом спустилась чуть ниже и стала помогать ему нащупывать крепкие ветви. Ноги у него закоченели и едва двигались.
Все шло хорошо, мы почти добрались до земли, но в последний момент он таки сорвался и упал навзничь. Впрочем, высота была небольшая, и я надеялась, что все обойдется. Ан нет! Ингве подвернул ногу. До дома он кое-как доковылял, опираясь на мое плечо.
— Жаль, что так вышло, — сказала я.
— Да ладно, — буркнул он снисходительно.
— Где это вы были? — поинтересовалась мама, глядя на голые расцарапанные ноги Ингве и заляпанный грязью пиджак.
— По деревьям лазали, — ухмыльнулся он.
— Ну и придурки! — ахнула мама, закатив глаза.
А потом мы ели свекольный суп со сметаной и теплым хлебом. Настроение у мамы было прекрасное, как всегда, когда она заканчивала рисунки. Мы смеялись. Ступня Ингве сильно распухла и стала похожа на свеклу, но в остальном он выглядел непривычно нормальным.
— Пожалуй, надо показать твою ногу врачу, — сказала мама после кофе.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,
в которой дедушка навещает обветшалый дом, в последний раз играет на виолончели, а чайки кричат от радости и горя
Дождь лил не переставая. Всю ночь стучал по крыше. И весь следующий день, субботу, тоже. Натянув на голову одеяло, я лежала на уродливой кровати красного дерева и наслаждалась стуком капель в оконное стекло, шумом ветра в кронах деревьев, ненастьем и холодом. Мама пекла хлеб, и по дому распространялся аромат аниса и фенхеля. Ингве сидел, вытянув загипсованную ногу, заполнял страховую квитанцию и радостно насвистывал, слушая прогноз погоды, предрекавший затяжные дожди, ветер и похолодание. Дедушка устроился в кухне за компанию со всеми, листал пахнувшие пылью и жиром поваренные книги и под бой часов пощелкивал себя по носу.
Ничего не происходило, и это было замечательно. Демоны, видимо, взяли отгул. Им тоже требуется отдых.
Телефонный звонок Катти нарушил покой. Она ворковала и щебетала в трубку, пригласила меня в понедельник на вечеринку и поинтересовалась, не хочу ли я пойти с ней в кино. Я ответила «да» про вечеринку и «нет» про кино. Судя по голосу, она надулась и заявила, что раз так — пригласит Исака. Я живо представила себе, как она водит своим остреньким языком по его взъерошенным волосам. Плевать!
Я спустилась в кухню залечить резь в желудке баночкой «севен-ап» и черствыми рогаликами с сыром. Дедушка отложил в сторону бесчисленные кулинарные записи и неотрывно смотрел на бушующую за окном непогоду.
— Завтра, дорогие мои, будет погожий солнечный день, — сказал он певучим голосом. — И мы поедем за город.
— Хо-хо, — отозвался дождь, плеснув нам в окно.
Кто-то тихонько погладил меня по щеке. Я различила веснушчатое лицо.
— Вставай скорее, голубушка, — пропел дедушка мне на ухо. — Полюбуйся, как светит солнце!
Седые усы щекотали мне щеку. Дедушкины глаза сияли ясной синевой — как залив, как море. Я не стала сердиться, что меня разбудили и вырвали из грез. Дедушка бурлил, словно волны, а занавески колыхались на теплом ветерке.
— Помоги-ка мне собраться, девочка, — попросил дедушка.
Конечно.
Я залезла на чердак и принялась рыться в коробках и ящиках, которые мы туда убрали. Мне удалось найти почти всё необходимое: трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы, кремовую фетровую шляпу с мягкими полями, белый льняной летний костюм, рубашку со съемным воротничком и чудные штиблеты из белой кожи с коричневыми мысками и маленькими дырочками поверху.
Я старалась не шуметь, чтобы не разбудить остальных, пока дедушка в ночной рубашке орудовал утюгом.
Когда со сборами было покончено, я отвела дедушку в подвал, в ванную. Мне приятно было хозяйничать.