Но удивительно разрослись районные и областные центры, а в них когорты аграриев.
И, если областные центры расширялись, в основном, за счет крупных промышленных предприятий, то районные центры (бывшие когда-то селами, мало отличавшимися от деревень) — большей частью за счет увеличения бюрократического аппарата (с соответствующими конторами) по управлению сельским хозяйством (колхозами и совхозами) и робко развивающейся отраслью по переработке сельхозпродукции и по обслуживанию (обеспечению) удобрениями, машинами, электричеством, газом и т. п. Мелькомбинаты и мясокомбинаты располагались только в городах на значительном расстоянии от хозяйств.
То есть, как на дрожжах рос класс аграриев, государственных служащих, работающих и живущих за счет государства (как машины по управлению страной, обществом) и отстаивающих поэтому интересы этой машины. Для них главное — отчитаться перед вышестоящей инстанцией по выполнению ее указаний (иногда смешных, например, по кукурузе и т. п. бюрократических игр) и, главное, по сбору (прямо говоря, по отбиранию большей части) созданной в хозяйствах сельхозпродукции. Таким образом, аграрии — это самые близкие к крестьянству нахлебники и поэтому наносят самый большой вред. Они должны бы по идее быть помощниками крестьянства, ближними партнерами при производстве продовольствия в стране, если бы они и крестьяне были равноправными, как в цивилизованных странах, не строивших "коммунизм" для одних и одновременно рабство для других.
Среди вятских крестьянских хозяйственников была такая притча. Ничего не сделаешь и ничего не получишь у 50 контор районного центра (в нашем случае, в Туже) — ни электроэнергии, ни газа, ни машин, ни удобрений, ни помощи в строительстве (дорог ли, водохозяйственных и других сооружений), в социалке (больница, аптека, собес, школа и т. д.) и т. п., если не привезешь что-то из трех "М" — мясо, масло, мед. Ни одна дверь этих контор без них не отопрется. Вот и весь социализм — коммунизм и т. п.
(Этот класс аграриев, как увидим потом, загубил на корню все начавшиеся реформы в стране по сельскому хозяйству).
Я в эти годы был "отъявленным аграрием", работая в МСХ СССР гл. специалистом (не будучи членом партии на большее, к счастью, не подходил). Я этот класс знаю изнутри, поэтому они, конечно, назовут меня предателем (их интересов). Я иду на это "предательство" сознательно, не имея каких-либо шкурных интересов, кроме одного: надо осознать отрицательное в жизни и устранить его. Иначе никакого развития в стране не будет.
Я очень хорошо понимаю, что одни крестьяне без аграриев необходимой цивилизованности не достигнут. Но аграриев как равноправных с ними партнеров. Это аксиома.
Сельскохозяйственные ученые, кем я был более 15 лет, также относятся к аграриям. Хотя ученые не отнимают у крестьян производимую ими продукцию, но работают на государственные средства (отнятые государством у крестьян), а потому выполняют заказы лишь государства, его чиновников, зачастую давая "архинаучное" обоснование всем вышеупомянутым "игрищам" комсоветских бюрократов.
А в целом они предоставлены сами себе, не востребованы по большому счету хозяйствами, находящимися в бедственном бесправном положении. Эта невостребованность практически превращает сельхознауку в бессмысленность, в искусство для себя. Хорошо, если ученые по призванию — они работают все равно, они не могут не работать. Но атмосфера невостребованности при неплохих заработках втягивала в такую науку много недобросовестных людей, политиков, политиканов. Большой вред науке нанесла "руководящая и направляющая партия", назначая директорами научных учреждений своих политиков, никакого отношения к науке не имевших.
Такая практика присылания руководителей была отработана до автоматизма в производстве. В последние десятилетия комсоветов все руководители хозяйств были назначены сверху, чтоб неуклонно проводить политику партии по построению всего того же коммунизма, разработанного где-то сверху, "не нами", да и не генсеками, тем более еле дышащими. Материально назначенцы в малой степени зависели от эффективности хозяйственной деятельности. Премии, награды, величина зарплаты назначались им сверху. Как отчитаешься. Поэтому приписки, очковтирательство и достигли небывалых размеров. Урожаи по отчетам несусветные, а хлеб приходилось все больше закупать за рубежом.
Надо заметить, что эта "дисциплинированность по вертикали власти" приобрела в областях РСФСР особенно уродливые формы. Например, при проведении дорогостоящей осушительной мелиорации. Зачем улучшать землю, если продукцию невозможно вывезти без дорог!
Будучи с комиссией в Латвии, я увидел в одном из хозяйств на полях кучи удаленных кустарников (что делать очень просто и дешево). Но на этих полях вода стояла в осенние дни. А в хозяйствах ко всем полям асфальтированные подъезды. Проверяли мы совсем другие вопросы. Я не удержался и спросил у председателя колхоза по-дружески:
— Наверное, за счет средств на мелиорацию построили асфальтированные дороги к полям?
— Да, — сказал он откровенно.
Конечно, правильно они делали, разумно. А в России дорог не было и нет, а осушали даже заливные луга, которые не могли косить из-за отсутствия мостов, подъездов. Болота осушили, где надо и где не надо, да так, что горят они теперь беспрестанно, пока не выгорит весь торф.
В горбачевский период произошло оживление в сельскохозяйственной политике. Больше прав стали иметь руководители хозяйств, закончена была паспортизация крестьян, решались социальные вопросы деревни — электрификация, строительство дорог. Сельскую местность стали охватывать телевидением, газификацией и т. д. С большим шумом осуществлялась интенсификация сельхозпроизводства, но многие волны заканчивались в основном в бюрократическом море аграриев. Прогрессивное явление — интенсификация превратилась в очередную бюрократическую игру малого начальства для большого начальства. А основная масса советского крестьянства оставалась бесправной, не имеющей голоса, занятой принудительным трудом с низкой оплатой, "без земли и воли", как говорили еще в XIX веке, с очень низким в сравнении с городским населением уровнем социальной обеспеченности.
При этом местное комсоветское начальство улучшало иногда медицинское обслуживание жителей отдаленных от районных центров деревень при бездорожье так: медпункты (иногда с миниатюрными больницами закрывали как экономически невыгодные, прикрепляя жителей этих деревень к районным больницам. Но как туда добраться? Больницы то улучшались, и начальство, живущее в районных центрах, тем самым было довольно!
Мой родственник председатель довольно развитого колхоза при обычном в те годы кухонном разговоре сокрушался:
— Когда телевидение дошло до нас, и колхозники увидели, как живут остальные граждане страны, неостановимо побежали в город.
А перед этим, поджидая меня у подъезда министерства и увидев какое большое количество людей работают только в одном министерстве (а было тогда в Госагропроме СССР примерно 7000 человек), долго повторял:
— Нам не прокормить такую прорву!
Мероприятия, осуществляемые в конце 80-х годов по предоставлению экономической самостоятельности гражданам (кооперативы и т. д.) для крестьян не предназначались). Недоверие что ли к крестьянам? Или презрение как к низшей расе страны передавалось по наследству от одних правителей к другим?
Все полууголовные элементы страны развернули свои частные предприятия, — они граждане. А крестьянам — нельзя! Наверное, вся разгадка в том, что комсоветские феодалы — аграрии не могли остаться без крепостных. Лед советского феодализма в деревне еще даже и не подтаял к периоду перестройки и реформ.
Свободу получили руководители обслуживающих сельское хозяйство предприятий и некоторые руководители хозяйств, приближенные к партийной власти — маяки. Раньше все инициативы и принятие решений было сосредоточено в партийных органах.
Дорвавшись до воли, они не могли никак ею насытиться, и поэтому делиться ею ни с кем не хотели. Бывший раб — самый жестокий рабовладелец" — закономерность, особенно прочно прилипшая к нашей отечественной правящей элите, не познавшей рабовладельческой стадии развития общества. Перескакивание обществом ступенек — все время тянет его назад, чревато взрывами и обломами.
***
Как я уже писал, в конце 80-х годов при очередной поездке на родину, мне сказали, что в Куглануре уже тоже никто не живет. Я съездил туда… Ни одного человека, ни одного звука, заходи в любую оставшуюся избу и располагайся. Все брошено. Наверное, так было бы после взрыва нейтронной бомбы. В заброшенных огородах на яблонях зрели яблоки, в кустарниках малины и смородины красовались ягоды. Тишина, покой, как на кладбище…Когда-то здесь шумело-гремело гулянье тысячи человек. Звучали песни и гармони. Все: отплясались и отхороводились, отгорбатились бесплатно на стройке коммунизма. Вместо сказочного коммунистического рая получили зловещую коммунистическую быль в виде многих тысяч заброшенных и навсегда исчезнувших деревень…И ничего не создав взамен…Э-эх!..Но эмоции здесь неуместны и даже вредны. Надо оглянуться на себя, на нас, подвластных…, доверившихся такой власти до потери себя, разума… Вот где корень зла… Плохие люди были, есть и будут. Наша задача, которую нельзя никогда ни на кого переложить, — не давать им воли!!!
Когда не стало и 2-го тирана, мы не смогли, как в Китае, враз уйти от тирании, от зашоренности вернуться на столбовой путь существования человечества. Тираны хорошо подчистили нас от мыслящих, милосердных и совестливых, сотворив из нас "советский народ". Слишком долго они творили, слишком сильно мы, отъятые ими от религии, доверились этим земным кумирам, думающим на самом деле лишь о власти над нами. И за этот грех Бог, наверное, и лишил нас разума. Оттепель 1954–1960 гг. быстро перешла в длительную зиму, правда без сильных морозов, как при тиранах. Мы не успели даже проснуться и с умилением младенцев наблюдали за деятельностью комсоветской власти, созданной почившими тиранами. И ждали, ждали, когда же наступит всеобщее счастье — коммунизм, о котором так красиво власть рассказывает. Власть-то эта, надо сказать, уже счастливо устроилась, по-коммунистически. Ей-то торопиться уже было не надо. Все, чего хотела, она получила. Наверное, поэтому все программы повышения благосостояния советского народа она никак не могла претворить в жизнь.
Как пели и поют до сих пор большевики "вышли мы все из народа" (вышли, значит, не стали уже народом, а кем стали, куда пришли?). Клялись и клянутся в любви к народу, чтоб использовать его бессовестно для утоления жажды власти — основной своей цели.
Сейчас мы все, оглушенные этим пением должны понять смертельную опасность такой любви к людям, в основе которой лишь любовь к себе самому и к власти над другими, указывая им, сидя на них. Она губительна для адресата (народа), носителя (власти) и для всего человечества в целом. Особо яркие примеры такой любви дали Маркс, Ленин, Сталин, Гитлер и их последователи. Наглядные результаты ее — сотни миллионов погубленных так называемых "простых людей", к кому была якобы обращена эта любовь, десятки миллионов противников этой любви и ее носителей, миллиарды заболевших, отравленных коммунистической заразой душ.