— Ты, мой старый товарищ, ты свидетель моей юности, предназначен сегодня согреть мое дряхлое тело, став благородною жертвою огненной стихии… Пробил твой час… Черным дымом разлетишься ты по ночному небу… А когда-то бывало, взобравшись на тебя с ногами, слушал я сказки бабушки Екатерины Гурьевны, пока наконец не засыпал.
Он вынул из стола фотографическую карточку, изображающую семилетнего мальчика, и показал ее стулу.
— Узнаешь? — спросил он.
— Папа, — тихо сказала Зина, — ты зачем это опять самогон пил.
— По недоумию, дочь, по недоумию… Налили, а я выпил… Еще налили, я еще… Ну и дырбулызнул…
Он взял пилу и принялся пилить стул.
Когда в печке зашумело пламя, он вынул гитару и начал наигрывать грустные, переливчатые вариации.
Опять казалось, что плывешь в лодке по широкой-широкой реке. На зеленых лугах пасутся стада, на пригорке лепится деревушка, а вдали тянется темный дремучий лес и белые облака сбились над ним в огромные груды ваты.
Дзынь…
Сразу пропали и луга и облака и лес…
Лопнула струна.
Иван Петрович покачал головою.
— Не хочешь меня сегодня до конца утешить, своенравное существо.
Он положил гитару и стал возиться со струною.
— У Кати тиф был сыпной, — сказала Зина.
— Модная болезнь, девочка, модная болезнь.
— Скажите, — нерешительно спросила Катя, — как вы думаете, куда моя тетя поехала.
— Ничего не думаю… и не хочу думать, ибо положа руку на сердце должен констатировать тот печальнейший факт, что тетка твоя зналась со всевозможною швалью и была по существу стерва.
— Я Петю хочу найти.
— А… это другое дело… То славный младенец… Да и не может ребенок в таком нежном возрасте внушать дурные чувства. Но как же ты найдешь его?
— Вот я и не знаю… как начать поиски…
— Чайник вскипел, — вдруг объявил Иван Петрович, — сегодня выпьем настоящего китайского чаю… Настоящего… Я уверен, что не более одного процента всего населения нашей древней столицы позволяет себе теперь такую роскошь… Пейте, девочки, пейте.
Катя пила чай и обдумывала план действий.
Необходимо пойти в милицию. Но Катя после ходьбы чувствовала такую слабость и дрожь в ногах, что итти сейчас было бы неблагоразумно. Катя понимала, что теперь ей больше не на кого надеяться, кроме как на самое себя, а потому решила хорошенько обдумывать свои поступки.
— А можно мне у вас переночевать? — спросила она Зину.
— Конечно, можно, ляжешь со мною, на одной постели. У нас сейчас тепло, хорошо.
— Да, — бормотал Иван Петрович, клюя носом, — печка. О, великая печка! Не ценили тебя люди прежде в достаточной степени… Не лелеяли, не ласкали зато, что ты согреваешь их тела, а следственно, и души… Печка…
Он откинул голову на спинку кресла.
— Папа, не засыпай в кресле, ложись в постель.