Мистик молча поднялся, погасил в студии свет, оставляя только крохотную лампочку над пультом, а я поднялся на ноги и подошел к микрофону. Накрыл его ладонью и стал ждать. Оно придет. Обязательно придет. Оно работает именно так. А музыка стала медленно тормошить занозу, словно лёгкий ветерок раздувающий крохотный уголек, превращая его в центр пожара, в котором я хотел сгореть.
“В этой войне я на твоей стороне… Да что ты знаешь о ней? Что ты знаешь обо мне?”
Я снова нащупал коросточку на нижней губе и криво ухмыльнулся — напророчил сам себе. Поднялся с кровати, наплевав на вновь взорвавшуюся от боли голову, и осмотрелся.
Я помню, как со всей дури швырнул наушники в стекло, за которым сидели Мистик и Макс.
"Скоты! Я же просил уйти!!!"
Помню, как орал в комнате, не понимая, что со мной происходит:
— Я же все сказал! Все!!!
Но заноза никуда не исчезала и стала ещё острее драть внутрянку. А сейчас мои пальцы осторожно трогают плюшевого зайца на полочке, пробуют на ощупь наброски и рисунки цветов, разбросанные по столу… И мне становится страшно от того, что все, что я вываливал в студии перед микрофоном, перешло в реальность. Словно за ночь, пока я спал, трансформировалось из слов и перекочевало в эту комнату. Ещё и коробочка с диском на музыкальном центре чужеродным пятном среди всех вещей. Чтобы ещё сильнее убедить — мы живём на разных полюсах, а я был прав. Прав, когда гнал ее подальше от своего мира. Прав, что не ответил. В моём мире не пахнет лавандой, а в ее — нет места для грязи из моего.
— Твои джинсы.
Она стоит в дверях и не решается войти в свою собственную комнату.
— Зачем ты меня впустила?
Вздрагивает. Боится поднять глаза, словно не я, а она пришла ко мне ночью. И эта заминка, как порох для моих нервов. Я открываю рот, чтобы выораться, но только хватаю воздух и, словно заевшая пластинка, повторяю: "Ты! Ты! Ты!" А что именно, не могу сказать. В голову проникает этот запах лаванды, убаюкавший мои кошмары, а память подсовывает полупрозрачное видение, где ее волосы едва касаются моего лица.
"Облако…"
— Ты? Зачем? — уже тише спрашиваю я.
Она пожимает плечами, осторожно кладет джинсы на край кровати и уходит. Молча, без единого слова. Как я несколько дней назад. Быстро нацепив на себя одежду, я стою и не могу понять, что это сейчас было: месть или намек, чтобы не задерживался и сваливал побыстрее. Да и в принципе, какая разница? Оставаться здесь дольше я не собираюсь. Выхожу в коридор, тяну с вешалки куртку, когда Рита выходит из кухни.
— Завтракать будешь?
И этот вопрос, прозвучавший в спину, самый простой вопрос, который задаётся каждое утро в миллионах квартир как нечто обыкновенное и будничное, повис в воздухе. Я залип с курткой в руке. Медленно развернулся и кивнул, вытаскивая из кармана пачку сигарет. Будто и не собирался никуда уходить, хотя минуту назад планировал совсем другое. Так и пошел за Ритой — в одной руке куртка, а в другой сигареты. Опустился на табуретку, пытаясь понять, что же конкретно меня так стопорнуло.
— Ешь, — ее голос звучит так, словно с трудом пробивается сквозь мои мысли, а на столе возникает тарелка с яичницей и вилка.
Я туплю, рассматривая три желтка, протыкаю один и, когда он медленно растекается, поднимаю глаза:
— Мне мама так делала. И еще хлеб поджаривала…
— Хочешь гренки? Как она их делала?
— Я не помню.
Горло свело, и мне стало тяжело дышать, а Рита достала из шкафа сковороду и поставила ее на плиту.
Глава 9
— Филипп, зайчонок, иди завтракать!
— Ма ну ещё минуточку…
— А кто мне собирался помогать?
Мама смеётся, отгибая край одеяла, под которым я прячусь и никак не хочу вылезать.
— И где же спрятался мой любимый мальчик? — ее ладонь безошибочно находит мою ногу и щекочет. Так, что я начинаю дёргаться в своем убежище и хохотать. — Вставай, зайчонок. Если поторопимся, то папа отвезёт нас.
— Правда?