"Фил, где ты? Вспоминай. Напряги свои извилины. Пил. Помню, что пил. Вроде бы в студии. Точно. Ещё уговаривал Клейстера развязаться — бухать в одиночку было скучно, а Макс, зараза, упорно выливал вискарь, который я подливал ему в "Колу". Видимо, он мне и втащил. Аккуратненько вырубил и куда-то оттрелевал. Куда? И, главное, зачем? Точно! Он и Мистик меня куда-то вели. Мистик ещё сказал, что так будет лучше. А потом они исчезли и появилось облако. Стоп! Лаванда… Лаванда… Фак! Фак! Фак! Скоты! Гребаные ублюдки!!! Лучше… Кому будет лучше? Мистик, урою за такие шуточки!!!"
Рывком сел и схватился за голову — нельзя, нельзя же так резко. Боль пробила от виска к виску, и память закрутилась, завертела свое кино, расставляя все в хронологическом порядке.
Она. Психанул. Испугалась. "Мама". Замкнуло. А вечером эсэмэс. "В этой войне я на твоей стороне". Сперва не понял от кого, а потом, когда дошло, телефон улетел в стену. Выорался на Мистика и Макса, но легче не стало. Легче не стало и после бутылки вискаря, не отпустило и на следующий день. И через день. А потом все сплелось в кашу из пьянок, каких-то левых телок, ржущих над тупыми шутками. И ни одна не могла вытравить из головы ее испуганное лицо. Я не хотел о ней думать, но все равно вспоминал. Что-то доказывал Максу, но он меня не слышал. Твердил, что нужно извиниться и поговорить.
— Перед кем?
— Ты знаешь.
— Мне не за что извиняться!
— Тогда почему ты так бухаешь?
— Просто совпало. Бывает.
— Кого ты лечишь, Фил?
— Заглохни! Много ты понимаешь.
— Видимо побольше некоторых.
— Клейстер, отвали! Это тебя не должно колыхать.
— А меня колышет! Вместо того, чтобы работать и писать музло, ты нажираешься, как последняя скотина. Значит, чувствуешь, что есть за что извиняться.
— Все, отвали. У меня праздник вроде как, — включил музыку и выкрутил громкость на максимум. — Йоу! Цыпы! Гуляем! Фил все ещё здесь!
И Макс отвалил. А его слова, словно заноза, все кололи и кололи в груди, сколько бы я не пытался от них открещиваться. Пробрались так глубоко, что, стряхнул с колен очередную фанатку, слюнявящую мои губы, и разогнал весь шалман, не стесняясь в выражениях. Гнал всех. Кроме Мистика и Макса. Одного отправил в бар за бутылкой вискаря, а второго попросил показать, что у него есть из новенького. Нацепил наушники в комнате записи и мотал головой на каждый новый бит, который он включал. До тех пор, пока не услышал то, что попало в резонанс.
— Братка, сделай чутка помедленнее. Еще медленнее. Оставь так. А можешь придумать что-нибудь такое, чтобы душу разрывало на части?
Мистик удивленно посмотрел на меня через стекло и кивнул, добавляя минорные аккорды пианино и протяжные, плачущие переливы скрипки.
— Оставь… — я опустился на пол, закрыл глаза и привалился спиной к стене, позволяя музыке вырывать мое сердце. Или то, что от него осталось.
— Мистик, ты тоже считаешь, что я накосячил?
— Не думаю, что это мое дело, Фил.
— И все же.
— Есть такое.
"Есть такое… Есть такое, что я косячу."
Несколько минут я сижу, сцепив руки замком на затылке.
— Она послушала запись и написала.
— Когда?
— Ну, в тот день, вечером. И знаешь что? В этой войне я на твоей стороне. Прикинь.
— А ты? — вопрос, на который отвечать не хочется. Вслух не хочется.
Я помотал головой.
— Сделай погромче… и уйди…