Каноническое право. Древняя Церковь и Западная традиция: читать начало книги онлайн

Можно сказать, что превосходство естественного права над человеческими установлениями – истина самоочевидная, это своего рода юридическая аксиома, и было бы излишним тратить интеллектуальные усилия на ее обоснование и доказательства. В свете этой истины Грациан осуществляет шаг, гораздо более важный с точки зрения своих практических последствий: он показывает, каким образом в конкретном человеческом правотворчестве эта истина должна проявлять себя. И столь же очевиден ответ: ни обычаи, ни установления светских владык либо церковных не имеют силы, если они противоречат естественному праву.

В качестве доказательства (если угодно, в качестве гармонизации этой мысли в системе юридического мировоззрения эпохи) Грациан использует высказывания многочисленных авторитетов, причем, при обосновании данного тезиса отсутствуют мнения, противоположные ему.

Так, следующие рассуждения Августина в «Исповеди»{Decretum, D.VIII, c.ii.} дают Грациану основание для заключения: «никто не вправе действовать вопреки естественному праву»:

«Действия, нарушающие человеческие обычаи, являются правонарушением и их должно избегать с учетом разнообразия обычаев. Никто, будь-то гражданин или иностранец, не вправе в интересах собственного удобства нарушать заключенные между людьми соглашения, возникшие на основании обычаев общества или закона. Для любой части вступить в противоречие с целым означает бесчестье.

Но, если Бог приказывает кому-либо сделать что-либо вопреки обычаю или договору, это должно быть сделано, даже если так в этом месте никогда не делалось ранее. Если это практика, которая была прекращена, она должна быть возобновлена; если это не было прежде установлено, это должно быть установлено. В сообществе, которым он управляет, король вправе приказать то, что ни он, ни кто-либо другой не приказывали ранее. Повиновение его приказам не противоречит общим интересам общества; скорее неповиновение им находится в противоречии с общим интересом. (Действительно, человеческое общество в целом согласилось повиноваться своим королям). Каким же образом должно повиноваться Богу (как повелителю всех своих творений) безропотно во всем, что он предписал? Итак, как в управлении человеческим обществом подчинению большей власти следует отдавать приоритет перед подчинением меньшей власти, Бог приоритетнее всего»{Здесь следует сделать важную оговорку о переводах, помещенных в данной книге, по крайней мере, некоторых из них. В настоящее время существуют переводы на русский язык ряда процитированных произведений, в том числе и перевод «Исповеди» Августина. Однако автор не всегда мог полагаться на такие переводы по двум причинам. Во-первых, нас интересует не собственно текст такого первоисточника, но то, как он использовался в каноническом праве. В только что приведенном примере речь идет не об «Исповеди» как таковой, а о цитате из «Исповеди» в Декрете Грациана – при подобного рода цитировании первоначальный текст не всегда сохраняется неизменным. Во-вторых, существующие переводы, будучи даже блестящими с точки зрения их литературного стиля, не всегда удовлетворят юриста. При изложении текста как источника права литературный стиль отходит на задний план, а на первом плане стоит та мысль, которая легла в основу соответствующей нормы или юридического по своей природе рассуждения. Точность юридического языка порой достигается именно принесением в жертву литературного стиля (в этом смысле хрестоматийным примером стало сравнение Гражданского кодекса Франции и Германского Гражданского уложения – если первый кодекс отличался удивительно красивым языком, то второй – юридической точностью, выраженной языком весьма тяжеловесным). Поэтому я взял на себя смелость в ряде случаев абстрагироваться от существующих переводов и использовать в этой книге варианты перевода, которые, на мой взгляд, более оттеняют именно юридическое содержание того или иного высказывания. // В качестве примера для сравнения приведем известный перевод того же процитированного отрывка из «Исповеди»: «Нарушений людской нравственности, проступков, следует избегать, считаясь с различными требованиями этой нравственности. Прихоть гражданина или чужестранца не смеет нарушать общественного договора, укреплённого законом или обычаем государства или народа: всякая часть, которая не согласуется с целым, безобразна. Если же Бог приказывает что-нибудь делать вопреки чьим бы то ни было нравам и установлениям, то это должно быть сделано, хотя бы там никогда так не делали. Если эту заповедь забыли, она должна быть возобновлена; если она не установлена, её следует установить. Если царю в своём царстве дозволено отдавать приказания, которых до него никто, ни сам он раньше не отдавал, и повиновение ему не является действием против государства и общества – наоборот, именно неповиновение будет поступком противообщественным (ибо во всех людских обществах условлено повиноваться своему царю), то тем более надлежит, не ведая сомнения, подчиняться приказаниям Бога, царствующего над всем творением Своим» (пер. М. Е. Сергеенко; цит. по: Аврелий Августин. Исповедь. М., «Канон +», 1997, с. 43).}

Позитивный вариант той же истины предстает как вывод о том, что каждый должен следовать божественной истине более, чем человеческим обычаям. Основанием для такого утверждения служат рассуждения Киприана{Decretum, D.VIII, c.ix.}:

«Если мы должны внимать единому Христу, мы не должны обращать внимания на то, что должно делать с точки зрения тех, которые находятся перед нами, но должны внимать более тому, что совершал Христос, который предстоит всем. Каждый должен следовать не человеческим обычаям, но гораздо более божественной истине, ибо Бог возвестил через пророка Исайю: «Бессмысленно их почитание меня, когда они учат заповедям и наставлениям человеческим»».

В ходе таких рассуждений субординация обычая по отношению к естественному праву предстает как вполне очевидный вывод.

Следующий шаг в этой цепи рассуждений – рассуждения о субординации естественному праву не только обычая, но и человеческих установлений более высокой юридической силы. Это правило распространяется на постановления как светских владык, так и церковных.

«Кто отказывается повиноваться императорским постановлениям, изданным во славу Божию, получает суровое наказание. Но кто отказывается повиноваться императорским постановлениям, изданным вопреки Божьей истине, получает великую награду.

Ибо во времена пророков все короли среди народа Божьего, которые не запрещали и не отменяли всего, установленного вопреки Божественным заповедям, были осуждены; в то время как те, кто воспрещал и отменял такие установления, получали награды более других». Эти рассуждения Августина приведены в подтверждение правила «установления светских владык не должны преобладать над естественным правом».

Церковные установления, как уже было отмечено, не исключение. «Кому не известно, что святое каноническое Писание Ветхого, как и Нового Завета содержится в ограниченном количестве книг и находятся рангом настолько несравнимо выше всех последующих писем епископов, что никто не вправе сомневаться, что все, написанное в них, истинно и правильно? С другой стороны, если возникает какое-либо отклонение от истины в письмах, которые написали или напишут епископы после определения канона{Имеется в виду канон Священного Писания.}, разве они не могут быть отвергнуты в пользу более мудрого сведущего мнения по данному вопросу, или в пользу благоразумия или большего авторитета другого ученого епископа, или собора?» (Августин).

Грациан подытоживает эти рассуждения следующим образом:{Decretum, D.IX, pars II, c.xi}. «Поскольку, следовательно, ничто не предписывается естественным правом при отсутствии на то Божьей воли, и ничто не запрещено, если нет на то Божьего запрета, и поскольку все в каноническом Писании является Божественным установлением, Божественные установления действительно согласуются с мировым порядком (natura). Ясно поэтому, что то, что противоречит Божественной воле или каноническим Писаниям, противоречит и естественному праву. Если доказано, что что-либо подчинено Божественной воле, каноническим Писаниям или божественным установлениям, это подчинено также и естественному праву. Следовательно, как церковные, так и светские постановления должны быть полностью отвергнуты, если они изданы в противоречии с естественным правом».

Следующая ступень в исследовании иерархии правовых установлений – соотношение между установлениями светских владык и правовыми нормами Церкви. Рассуждения Грациана по этому поводу служат доказательством следующей максимы: «Установления светских владык не возвышаются над установлениями церковными, но субординированы им»{Decretum, D.X, pars I.}.

Сразу следует предостеречь от возможного одностороннего понимания данной максимы – речь идет не о том, что светские правовые нормы всегда подчинены церковным, напротив, речь идет о правильном соотношении юридической силы одних и других. Суть этого соотношения исходит из того, что цари нуждаются в понтификах для жизни вечной, а понтифики нуждаются в королях в делах преходящих{Reges pontificibus pro aeterna vita, et pontifices regibus pro temporalibus indigent (D.X, c.viii).}. Как сказано по этому поводу в письме Папы Николая I императору Михаилу, цитируемом Грацианом: поскольку Иисус Христос, посредник между Богом и человеком, страстно желая, чтобы человеческие сердца воспряли, будучи исцелены смирением, а не низверглись в ад человеческой гордыней, разделил обе власти сообразно свойственным им видам деятельности и отличительным достоинствам, христианские императоры нуждаются в понтификах для вечной жизни, и понтифики следуют императорским установлениям исключительно в светских вопросах. Тем самым духовная деятельность свободна от телесных вторжений и сказано: «Ни один воин не связывает себя делами житейскими»; равным образом тот, кто вовлечен в светские дела, не может председательствовать в делах духовных.

Именно в свете данной гармонии (напомним снова о главной задаче Декрета – задаче гармонизации, а не отрицания существующего права) следует воспринимать положения о субординации светских установлений церковному праву. Гармоничное отношение между этими двумя ветвями правовых установлений означает невозможность для светских владык вторгнуться в сферу церковного правотворчества (как в смысле издания церковных правил самостоятельно, вне Церкви, так и в смысле принятия светских правовых норм, противоречащих нормам церковным), но в то же время светские нормы, принятые в рамках очерченных таким образом полномочий светских владык, подлежат неукоснительному исполнению. Приведенный ниже отрывок из другого письма Папы Николая I подтверждает это гармоничное взаимоотношение{Decretum, D.X, pars I, c.i.}:

«Императорские постановления не должны использоваться в каком-либо церковном споре, поскольку они в ряде случаев противоречат евангельским или каноническим санкциям.

Императорские постановления не выше постановлений Бога, но ниже их. Церковные законы не могут отменяться каким-либо императорским суждением…

Мы не говорим, что императорские постановления… должны быть полностью отвергнуты, но мы настаиваем, что они не могут применяться с ущербом для евангельских, апостольских или канонических декретов (которым они должны быть подчинены)».

Рассмотрев вопрос о статусе церковных установлений с внешней стороны, т. е. в соотношении их с нецерковными (светскими) установлениями, автор Декрета логично переходит к рассмотрению церковных установлений с их внутренней стороны. Речь идет о взаимном соотношении юридической силы различных источников церковного права.

В первую очередь выясняется вопрос о статусе церковного обычая. Для церковного правотворчества вопрос об обычае (как и сам обычай) имел особое значение. Дело в том, что христианская Церковь (как, впрочем, и многие другие религиозные системы) имела свое предание – ту совокупность знаний, откровений, особенностей богослужения и т. п., которые не были записаны, более того, не предназначались для записи, а предназначались для того, чтобы передаваться от поколения к поколению, порой исключительно среди посвященных.

Одним из знаменитых рассуждений, свидетельствующим о важности предания, служит труд Василия Великого «О Святом Духе» (не случайно Грациан также цитирует именно этого Святого Отца){Decretum, D.XI, pars II, c.v.}:

«Из сохраненных в Церкви догматов и проповеданий некоторые мы имеем от письменного наставления, а некоторые прияли от апостольского предания по преемству в тайне, и те и другие имеют одну и ту же силу для благочестия. И сему не воспрекословит никто, хотя и мало сведущий в установлениях церковных. Ибо, если предпримем отвергать неписаные обычаи, как не имеющие великой силы, то неприметно повредим Евангелию в главных предметах, или паче сократим проповедь в единое имя без самой сути. Например, прежде всего упомянем о первом и самом общем, чтобы уповающие на имя Господа нашего Иисуса Христа, знаменались образом креста, кто учил сему Писанием? К Востоку обращаться в молитве, какое писание нас научило? Слова призывания при преложении хлеба евхаристии и чаши благословения, кто из святых оставил нам письменно? Ибо мы не довольствуемся теми словами, о коих упомянули апостол или Евангелие, но и прежде и после оных произносим и другие как имеющие великую силу в таинстве, приняв их от неписаного учения»

Действительно, ценность предания в любой религиозной системе сложно переоценить. При этом содержание предания не воплощалось в каком-либо официальном источнике права (как следует и из только что приведенного отрывка из Василия Великого) – в системе источников права предание проявляло себя как обычай. Но где провести грань между обычаем как преданием и «просто обычаем»? Ведь обычай может возникнуть в конкретном месте в конкретное время и с течением времени войти в противоречие как с собственно преданием, так и с официальными церковными установлениями. Последнее и являлось проблемой для Римской Церкви на протяжении всей ее истории, и по этой причине представляется естественным, что Грациан начинает исследование вопроса об иерархии различных источников канонического права именно с вопроса о юридической силе обычая.

Отмеченная только что двойственность самого обычая породила и двойственное отношение к нему в Декрете Грациана, в свете которого вопрос об обычае разрешается достаточно просто. Обычай одновременно и принимается (как часть предания либо просто традиция, в том числе отдельной Церкви), и отвергается, по крайней мере, ограничивается. При этом критерием приемлемости обычая объявляется его соответствие канонам и авторитету (власти) Церкви. Последний критерий приобретает особое значение в случаях возможных сомнений и неоднозначной оценки того или иного обычая – при таких обстоятельствах именно власть Римской Церкви рассматривается Грацианом вслед за Августином («Против манихеев») в качестве той власти, которая способна дать ответ на вопрос о приемлемости или неприемлемости обычая.

Очевидное многообразие обычаев приводит Грациана к следующей логике: многообразие приемлемо лишь постольку, поскольку существует определенный центр, вокруг которого существует многообразие: центр, наличие которого придает этому многообразию смысл, не позволяя ему превратиться в хаос. Таким объединяющим центром в Декрете предстает Римская Церковь, ибо «Церковь должна брать свои правила из того же источника, из которого она сама происходит»{Decretum, D.XII, c.ii.}, а таковым, в понимании автора Декрета, естественно предстает Церковь апостола Петра (Римская Церковь) как первого среди апостолов.

После исследования вопроса о юридической силе и приемлемости обычая, Грациан обращается к Соборам, к их юридической силе и месту в системе источников канонического права.

Грациан подтверждает авторитет Вселенских Соборов, и прежде всего особый авторитет первых четырех Вселенских Соборов. Процитируем вслед за Грацианом Папу Григория I{Decretum, D.XV, pars I, c.ii.}:

«Я исповедую, что, подобно четырем книгам Святого Евангелия, я принимаю, благоговею и почитаю четыре собора: Никейский, где было разбито упрямое учение Ария; Константинопольский, где были разгромлены ошибки Эвномия и Македониуса; первый Эфесский, где нечестивость Нестория была осуждена; и Халкедонского, где порочность Евтихия и Диоскоруса была отвергнута. Я принимаю их с полной преданностью и я присоединяюсь к ним с нераздельной преданностью, поскольку на них, как на четырехкаменном фундаменте, поднимается здание святой веры и стоит норма каждой жизни и деятельности».

Чрезвычайно важно обратить внимание на двуединый смысл папских признаний авторитета церковных Соборов. Двуединость состоит в следующем. Да, однозначно Папы признают авторитет, значимость, ценность, нерушимость канонов ряда Вселенских Соборов. И одновременно это означает то, что Папы вправе признавать авторитет Соборов. Это дает основание для следующей постановки вопроса: собор лишь постольку канонический Собор, поскольку его каноничность признается Римским Папой.