– Томаш или Стани? – опустошенно спросила я, проследила невидящий взгляд отца, направленный в никуда, и увидела, как мама мгновенно побледнела, поднимаясь с места. В эту минуту я осознала, что она все прочитала в его глазах. За тридцать лет брака мои родители научились понимать друг друга без всяких слов. Мама вскрикнула, рухнула на колени и закрыла лицо руками. Я смотрела на отца, остервенело качая головой.
– Нет… нет, нет, нет, – шептала я.
Он тяжело, прерывисто вздохнул.
– Стани, – выдохнул он, и его глаза наполнились слезами. – Дизентерия.
На короткое мгновение почудилось, словно моих братьев вообще никогда не существовало. Одно дело, когда нацисты имели власть над нашей жизнью или смертью, но эта сверхъестественная способность полностью стереть двух молодых людей, которые так много значили для нас?
У моих родителей, имевших четверых детей, осталось только две дочери. Любой родитель пытался бы противостоять потере, но долгое время отец был охвачен непреодолимой тоской. Я находила его в поле, уставившимся в пространство, и маме иногда приходилось заставлять его есть нашу скудную пищу. Когда по воскресеньям Труда, Матеуш и Эмилия навещали нас, отец с отсутствующим взглядом сидел отдельно от остальных членов семьи. Казалось, он сдался. Я опасалась, что он не видит смысла в дальнейшей жизни, поскольку война забрала его сыновей и после его смерти некому было продолжить род. Сама мама днем старалась держаться, но иногда, просыпаясь ночью, я слышала тихие рыдания, которые она больше не могла сдерживать.
Все, на что мне оставалось надеяться, – это Томаш. Я всегда думала о нем как о целом мире, но когда вокруг меня было столько уродства и горя, я тосковала по нему с такой силой, что это пугало меня. Я была в ярости на Бога за то, что Он позволил такому случиться с моей страной, и часто в течение дня я обещала себе, что никогда больше не буду молиться. Я больше не хотела быть католичкой, я больше не хотела быть верующей – раз Бог допустил подобный кошмар, я больше не хотела иметь с Ним ничего общего!
Но каждую ночь я смягчалась и заключала молчаливое перемирие, по крайней мере, с Матерью Марией. Всего на минуту или две я отбрасывала свой гнев и смятение в сторону, чтобы просить Ее заступиться за меня и уберечь Томаша. Но я больше не заставляла отца расспрашивать в городе о Томаше и не молила о новостях. Известия за последние месяцы изменили нашу жизнь, и ни одно из них – к лучшему, поэтому я сказала себе, что даже оглушительная тишина предпочтительнее шума, если шум всегда заканчивается горем.
Глава 10
Элис
Я убеждаю маму еще раз вернуться к себе домой и привезти ее собственный айпад для Бабчи. Эдди нуждается в своем гаджете, поэтому мы не можем оставить его, но мне кажется неправильным лишать Бабчу голоса. Когда мама передает мне айпад, я начинаю искать приложение AAК в AppStore. Это безумно дорогое приложение – почти триста долларов. Мама ворчит, когда видит цену, но все равно вводит пароль и делает покупку. Как только Бабча понимает, что я делаю, она снова и снова нажимает кнопку «Спасибо».
Наконец-то приходит время возвращаться домой. Все, о чем я могу думать, это как бы устроить Эдди и налить себе бокал хорошего вина, но Келли встречает меня в дверях, кипя от ярости.
– Ты не поверишь, что сегодня со мной случилось. Это возмутительно!
По Эдди понятно, что это мой ребенок – те же зеленые глаза, те же темно-русые волосы, те же черты лица. Пока его педиатр не назначил ему рисперидон, чтобы избавить от монотонных движений, у Эдди даже была моя тонкая кость. Однако теперь он на тридцать фунтов тяжелее, и поэтому «тонкая кость» сейчас несколько скрыта. Келли – вылитый Уэйд, высокая и широкоплечая, у нее тот же оттенок волос и холодные голубые глаза. Она унаследовала его интеллект и его черно-белый взгляд на жизнь.
– В чем дело, Келли? – интересуюсь я со вздохом. Она упирает руки в бедра и вызывающе вздергивает подбородок. Я замечаю признаки негодования и мысленно настраиваюсь. Что же на этот раз? Неужели кто-то снова осмелился предположить, что она в чем-то неправа? Или, может быть, учитель поставил ее в пару с одним из чуть менее одаренных учеников для выполнения задания? Точно по сигналу, Келли возмущается:
– Сегодня учитель, заменяющий нашего, заставил меня выполнять обычную классную работу. Будто я обычный ребенок! Это нарушение прав человека!
Эдди плюхается на свою мягкую подушку в гостиной. Он кладет дрейдл себе на колени, и я понимаю, что он таскал эту штуку с собой весь день. Жаль, что я не спросила имя той женщины в магазине, чтобы послать ей записку с благодарностью. Пульт дистанционного управления лежит с правой стороны подушки, там, где он оставил его сегодня утром. Сын загружает приложение YouTube на телевизоре, а затем находит видео Thomas the Tank Engine[10]. Он больше не смотрит его на публике и в последнее время в школе бурно реагирует, если учительница пытается поставить для него этот сериал. Она полагает, что он достаточно социально осведомлен и понимает, что уже взрослый, чтобы смотреть его, но у него нет возможности поговорить с нами об этом, поэтому он хочет смотреть это видео только в одиночку. Это почти разбивает мне сердце. Я рада, что он все еще наслаждается им дома и тому, что сейчас могу оставить его. Вероятно, до ужина он посмотрит полдюжины серий. Думаю, что для Эдди это эквивалент бокала вина, в котором я так отчаянно нуждаюсь – и немедленно!
Я перевожу взгляд с сына, который не может общаться, на дочь, которая не может не общаться, вздыхаю и пытаюсь набраться терпения. Эти моменты сюрреалистического несоответствия в моих родительских обязанностях периодически случаются, и мне всегда удается справиться с ними, но я чувствую, что моя терпимость сегодня ускользает от меня, и я изо всех сил пытаюсь собрать волю в кулак. Мой запас терпения становится спасательным кругом, за который я просто не могу ухватиться, и я говорю правильные слова, но они получаются слишком резкими, так что я обрушиваю всю силу своего взрослого сарказма на десятилетнюю дочь.
– Я сомневаюсь, что это была «обычная классная работа», Келли. Я не думаю, что в школе с академическим уклоном выполняют обычные задания.
– Это была обычная работа! Не из продвинутой программы, по которой я занимаюсь! Так что с таким же успехом я могла рисовать пальцами.
Это безапелляционное высокомерие, которое меня выводит из себя. Широко расставленные ноги, руки, упирающиеся в бедра, выпяченный подбородок, то, как ее взгляд постоянно скользит по Эдди, словно она пытается донести до меня основную суть. «Я твой высокоодаренный ребенок, а не ребенок с особыми потребностями. Я заслуживаю лучшего, чем он, потому что я умная, а он проблемный».
Она растет монстром, и это внезапное осознание очень злит меня. Я отражаю ее позицию и говорю категорично:
– С тобой ничего не случится, Келли, если один день с тобой будут обращаться, как со всеми остальными.
– Я знала, что ты не поймешь! Папа понимает. Папа знает, как это неприятно – обладать неограниченным интеллектуальным потенциалом и быть вынужденным раскрашивать странички, как… как… – Она делает паузу, затем снова смотрит на Эдди, но на этот раз она позволяет своему взгляду задержаться, прежде чем с горечью произнести: – Как умственно отсталый.
Я так сильно ненавижу эти слова! Это коннотация бесполезности, которая меня поражает, вызывая образы учреждения с камерами, заполненными брошенными детьми. От одного отзвука этой фразы я багровею.
– Паскаль! – рявкаю я. – Иди в свою комнату, сейчас же!
Ее ноздри раздуваются, когда она смотрит на меня, а потом разражается слезами и убегает вверх по лестнице в свою комнату. В дверях кухни появляется Уэйд. На нем мой фартук с бело-неоново-розовым номером, который он подарил мне на День матери в прошлом году. Уэйд такой высокий, что фартук едва достает ему до бедер. Он надел его поверх деловой рубашки и брюк и выглядит совершенно нелепо.
Если бы я не кипела от гнева, то, наверное, при виде Уэйда расхохоталась бы. Однако сейчас просто смотрю на него с надеждой услышать что-нибудь, в чем была бы толика сочувствия.
– В такие дни, – начинает он именно тем тоном, какой мне необходим, но заканчивает предложение с совершенно разочаровывающим акцентом на Келли, – мне начинает казаться, что нам следует подумать о том, чтобы перевести ее в класс с одаренными детьми постарше, которые соответствуют ее уровню. Она не просто одаренный ребенок, она очень одаренная, поэтому ей неприятно, что приходится…
– Нет, – говорю я слишком резко. Он замолкает, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, а затем пытаюсь смягчить свой тон. Аргументы слишком затасканы: я твердо решила, что у Келли кроме академических задач должны быть друзья ее возраста, а Уэйд искренне считает, что ценность друзей несколько преувеличена, и просто хочет, чтобы она работала на пределе своих возможностей. – Мне жаль. Я просто не могу снова заводить этот разговор, не сегодня. Пожалуйста… давай завтра?
Помявшись, он, кивает и запоздало спрашивает:
[10] Сериал «Паровозик Томас».