«Да, надо дать им поспать», — подумала Хельга.
— Скажи, — начала она, помедлив. — Расскажи, что с усадьбой? Как ты выбрался, что случилось с остальными?
Он зевнул, с силой потер лоб.
— Не знаю. Я ту старуху, что меня открыла, тряс, спрашивал, где наши. Она — ничего. Всё горит, все мечутся, еще скотину выпустили… Я метаться не стал, через стену и бежать. Там уже нечего было делать, некому помогать.
— А что за старуха-то? И почему она не ушла с тобой?
— Не знаю, почему, — сказал Аксель, и Хельге почудилось, что он сердится. — С тобой-то тоже не все ушли. Может, она как-то по-другому бежала. Может, нет.
Он говорил не совсем в своей обычной манере: более отрывисто и с сердцем, забывая о вежливости. Впрочем, обстоятельства к тому располагали, и она охотно простила ему его горячность.
— А что подожгли?
— Большой дом и несколько сараев.
— С людьми?
— Да, похоже, с людьми. — Он снова потер лицо ладонями — такой знакомый жест! — Я… перепугался, госпожа. До смерти перепугался. Прости. Стыдно мне, госпожа!
— Нечего тебе стыдиться. Ты нас спас. Счастье, что ты выбрался. Баура много плакала по тебе.
— Спасибо тебе, госпожа, за мою Бауру, — отозвался Аксель, и Хельга смутилась под его взглядом — очень уж он был ласковый. Аксель вроде и сердился, и винился, но… Никогда мужчины так ею не любовались. Разве что лысый колдун… Хельга вздрогнула. Нет больше лысого. Убит и обезглавлен. А все же почему здесь пахнет, как в доме у колдунов? Не рыбой, нет: зверем. И в шатре так же пахло. Потому ей и приснился медведь?
Наверное, какой-нибудь зверь подходил близко к костру, и запах остался. Воздух неподвижный, даром что холодный. Деревья застыли вокруг поляны, а сверху, с темного неба, смотрят звезды. Хельга подумала о зверях, которые бродят под этими звездами в ночных чащах.
— Интересно, каково это — быть лесом? — спросила она.
— Что, госпожа?
— Колдунья. Она получила силу, рассеянную по лесам. И сама стала лесом.
— Колдунья, к которой мы идем?
— Да. Асдис.
Аксель взял лежавшую обок палку, потянулся с ней к костру, поворошил угли.
— Асдис? Это Ансельм ее так называл? — спросил он каким-то странным, напряженным голосом. Хельге показалось, что и лицо его раскраснелось, словно от стыда. Но когда она принялась рассказывать о колдунье, Аксель слушал спокойно. Кивал, поддакивал, но ни о чем не спрашивал.
— Что ж, госпожа, — сказал он, дослушав. — Если эта колдунья так опасна, нам к ней нельзя. Ты говоришь, она потеряла человеческое разумение. Как с ней договариваться?
— Ну, а вдруг пробьюсь? Вдруг она что-нибудь вспомнит?
— А вдруг! — повторил он, и Хельга показалась себе маленькой и глупой.
— Я уже все решила, — сказала она неуверенно. — А что еще делать-то?
И с тоской ждала, что Аксель сейчас отговорит ее от замысла. Ему это легче легкого, она и сама понимает, что занялась не делом. Но он сказал:
— Ансельм хочет говорить с колдуньей — вот пускай и говорит. Он сам как колдун. А мы будем рядом, но вперед не полезем. Вдруг пригодимся?
Хельга кивнула. Она почти жалела, что ее не стали отговаривать.
— Буди Рагнхильд, госпожа, — сказал Аксель. — Ты права: времени терять нельзя.
После скудного завтрака залили костер водой и вышли в темноту. Перед рассветом поднялся ветер, и Хельга продрогла. Но ветер прогнал воспоминания о застоявшемся запахе зверя, и все ее сомнения развеялись как-то сами собой.