Разделяй и властвуй. Нацистская оккупационная политика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Легионы» получили «национальные» флаги и эмблемы. С их военнослужащими проводилась «политическая работа», в том числе распространялись ложные сведения о том, что «Кавказ уже занят немцами», и скоро «легионеров» отправят на «освобожденную родину». Оккупанты вели среди «легионеров» также провокационную пропаганду — например, что «советская власть выселяет армян в Сибирь», «расправляется с армянами так, как… немцы с евреями». Для «легионеров» организовывали экскурсии в Берлин, устраивали встречи с эмигрантами — лидерами национальных организаций, которые (например, узбекский эмигрант В. Каюм-хан) играли активную роль в формировании и пропагандистском обеспечении легионов. Легионеры принимали присягу «перед Богом и Адольфом Гитлером», давая обещание «бороться за дело фашизма против большевиков»^{934}.

В августе 1942 г. «Кавказско-магометанский легион» был переименован в «Азербайджанский», а из представителей горских народов был создан «Северокавказский легион». Тогда же был сформирован «Волжско-татарский легион» (поволжские татары, башкиры, мордва, марийцы, чуваши и удмурты). Во второй половине 1942 г. на фронт было отправлено в общей сложности шесть туркестанских, три северокавказских, и по два азербайджанских, грузинских и армянских легиона^{935}.

Определенная часть коллаборационистских формирований старательно служила оккупантам. Однако многие формирования оказались ненадежными. Советская разведка отмечала, что в подразделениях, состоящих из русских, украинцев и белорусов, «много насильно мобилизованных, не желающих воевать». Личный состав таких формирований сравнительно легко поддавался агитации со стороны советских партизан. Так, в Орловской обл. из Тарасовского и Шемякинского[38] полицейских отрядов на сторону партизан перешли 154 полицейских. В русском «добровольческом батальоне», действовавшем против советского Калининского фронта, 4 февраля 1942 г. командир 3-й роты эмигрант Сакерич был убит советской разведкой. После этого старшина Морозов и рядовой Дроздов убили командира взвода Мещерского, провели митинг и перевели роту на советскую сторону^{936}. В Смоленской обл. были отмечены случаи перехода полицейских к партизанам^{937}. В районе Витебска к партизанам во время боя с оружием в руках перешли 13 украинцев (бывших военнопленных) из карательного отряда^{938}. В сентябре 1942 г. в Харькове были арестованы 37 украинских полицейских, которые подстрекали других «полицаев» к дезертирству^{939}. В Запорожье в советском подполье принимали участие русские коллаборационисты. По советским данным, «предложения о выполнении ими заданий [советской] подпольной группы они принимали с большой охотой»^{940}.

Ненадежными оказались и «легионы». В октябре 1942 г., после того, как из 3-го батальона «Туркестанского легиона» дезертировала значительная часть солдат и командиров, батальон был расформирован. Из одного «грузинского легиона» еще по пути на фронт сбежали с оружием 170 чел., а по прибытии на фронт, 10 октября 1942 г., части легионеров удалось перейти на сторону Красной Армии. Из «армянского легиона» по дороге на фронт сбежали около 100 чел., а в ноябре 1942 г. на советскую сторону перешли 39 легионеров. По данным советской разведки, осенью 1942 г. в Кетченеровском улусе Калмыкии отряд калмыцких коллаборационистов, получив оружие, вступил в бой с некой румынской частью. Дальнейшая судьба этого отряда была неизвестна^{941}.

Таким образом, масштабность использования германскими властями национального фактора при создании вооруженных формирований из представителей народов СССР в первые шесть месяцев войны была неширокой, на что влияли ограничения, наложенные нацистской политикой. Подразделения, созданные в вермахте («Хиви», «Шума» и др.), фактически не имели «национального статуса». Национальный фактор использовался, в основном, только как один из инструментов вербовки в эти подразделения. В 1942 г. при создании «легионов», РННА, вербовке в полицейские и охранные подразделения в Прибалтике началось более масштабное использование национального фактора. Тем не менее оно имело, в основном, формальный, пропагандистский характер. Так, «тюркские» и «кавказские» «легионы» были сформированы под «национальными знаменами» для того, чтобы использовать этот факт в пропаганде среди представителей соответствующих народов в тылу СССР, а также подтолкнуть Турцию к вступлению в войну против Советского Союза^{942}.

Вариативность германской национальной политики в сфере военного коллаборационизма была невысокой. В первое полугодие войны нацистское руководство препятствовало созданию вооруженных формирований из числа представителей народов СССР. Когда, наконец, в конце декабря 1941 г. было официально разрешено создание «легионов», имевших «национальный статус», эти формирования были созданы только из числа представителей народов СССР, этнические территории которых не были оккупированы Германией. Создание «русской армии» в составе вермахта не было разрешено — так как ликвидация российской государственности для нацистов была главной целью в войне, военное сотрудничество с русским народом отвергалось. Не были созданы и «национальные армии» из числа представителей остальных народов СССР, которые оказались под оккупацией (украинцев, белорусов, прибалтов и др.). Очевидно, нацистские власти опасались, что такие формирования могут выйти из-под контроля, стать плацдармом для национальной консолидации и борьбы за автономию или независимость.

Эффективность германской национальной политики в сфере военного коллаборационизма в первый период войны оценить сложно. Представляется, что значительная часть полицейских и «Шума» из числа представителей гражданского населения вступила в коллаборационистские формирования ввиду корыстных интересов, а также из-за уверенности в крахе СССР. Значительная часть военнопленных, согласившихся вступить в «восточные формирования», «легионы» и пр., была вынуждена сделать это из-за невыносимых условий пребывания в нацистских лагерях.

§ 5. СОТРУДНИЧЕСТВО, ПАССИВНОСТЬ И СОПРОТИВЛЕНИЕ:

Реакция населения на германскую оккупацию

Политическая ситуация, сложившаяся на территории Советского Союза к моменту прихода вермахта, была сложной. В западных регионах СССР, вошедших в состав страны в 1939–1940 гг., большинство местного населения отнеслось к оккупантам пассивно^{943} либо приветствовало их как «освободителей»^{944}. Хотя известно, что ставшие широко известными торжественные «встречи вермахта с цветами» на Западной Украине^{945} часто были инспирированы оккупантами для документальной киносъемки, однако были и спонтанные проявления позитивного отношения к германским войскам, в которых отражались надежды населения на «лучшую жизнь» при германской власти^{946}. Здесь были известны случаи установки местным населением памятных знаков в благодарность за «освобождение от жидовско-коммунистического гнета украинского христианского народа»^{947}. Несмотря на то, что некоторые жители этого региона выражали недовольство тем, что в 1939 г. Германия «уступила [его] большевикам», оккупационные власти характеризовали отношение западноукраинского населения как в целом «положительное»^{948}. Проявились прогерманские настроения и среди антисоветски и националистически настроенной части населения центральной и восточной частей Украины. В Белоруссии в июле 1941 г., по германским оценкам, настроения были «очень подавленными»^{949}, что было во многом обусловлено растерянностью, вызванной катастрофическим началом войны и быстрой оккупацией Белоруссии (Минск был захвачен уже 28 июня 1941 г.). Многие представители польского населения Западной Украины и Западной Белоруссии выражали удовлетворение тем, что советских «варваров прогнали носители европейской цивилизации»^{950}.

Дружественным по отношению к оккупантам было настроение определенной части населения Прибалтики, где, по германским данным, отмечался «очень большой энтузиазм по поводу освобождения немецкой армией, и в городе, и деревне», который базировался на недовольстве советской властью^{951}. Этот настрой был подхвачен и в прибалтийской эмиграции. Так, бывший президент Литвы А. Сметона на конференции в Чикаго в августе 1941 г. заявил, что «нацистское правительство гарантировало “независимую” Литву под нацистским руководством после конца войны», а его сторонники основали фонд для пропаганды прогерманских идей среди литовцев-эмигрантов^{952}.

С приходом германских оккупантов часть латышского населения рассчитывала на достойное будущее Латвии под властью Третьего рейха или в союзе с ним. Некоторые латыши считали, что «должны быть сперва заработаны доверие и признание германского руководства». Другие хотели, чтобы «пределы германского руководства» были «более четко определены», в связи с чем пытались поставить свою готовность к сотрудничеству с оккупационными властями «в зависимость от различных гарантий»^{953}. Тем не менее они также положительно относились к германской власти. Такие настроения латышского населения способствовали его активному неприятию советских партизан^{954}.

В Эстонии проявились ярко выраженные антисоветские и антирусские настроения, отсутствие помощи или прямое противодействие советским партизанам^{955}. Так, в сентябре 1942 г. германские власти отмечали, что «в то время как на оккупированной территории России партизаны… вызывают серьезное неспокойствие среди населения» (имелось в виду, что оно поддерживает партизан), в Эстонии ситуация была противоположной^{956}. Эстонское и финское население оккупированной части Ленинградской обл., по данным советской разведки, к советским партизанам также «относилось плохо», отказывало им в помощи и выдавало их германским властям, и в целом «старалось угождать и помогать немцам»^{957}. В то же время оккупанты отмечали политическую пассивность эстонского народа, основная масса которого оценивалась как «беспомощная, мягкая и безлидерная». Оккупационные власти считали, что пройдет определенное время, прежде чем «найдутся энергичные и враждебные коммунизму молодые люди»^{958}.

С первых дней оккупации Крыма (конец октября 1941 г.), по воспоминаниям очевидцев, проявились прогерманские настроения среди части представителей крымско-татарского населения, которые помогали оккупантам в качестве проводников для нападения на советских партизан, а также при разграблении созданных ранее партизанских продовольственных баз^{959}. Было отмечено массовое дезертирство крымских татар из советских партизанских отрядов, причиной чего советские органы считали не только воздействие нацистской пропаганды, но и то, что в состав партизан не были включены «авторитетные фигуры» из числа крымских татар^{960}.

На оккупированной территории России часть русского населения питала антисоветские настроения, которые в первые месяцы оккупации сочетались с «прогерманскими». Были отмечены намерения «присоединиться к вермахту», «учредить русскую НСДАП»^{961}. Не случайно ярко проявились антисоветские и «прогерманские» настроения в «Локотском округе» — еще в довоенные годы этот регион стал «пристанищем опальной интеллигенции»^{962}. «Прогерманские» настроения среди русского населения были, в основном, связаны не с национальным фактором, а с ненавистью к советской власти и стремлением с помощью Третьего рейха отомстить большевикам за унижения, пережитые после Октябрьской революции. Представители русского населения, которые заняли пассивную политическую позицию, проявляли озабоченность судьбой России в случае победы германской армии^{963}. Многие из них надеялись на создание при помощи Третьего рейха «нового русского национального государства»^{964}.

Оккупационные власти пытались использовать антисоветские и «прогерманские» настроения части населения захваченной территории СССР и усилить их в своих интересах с помощью мер национальной политики. В целом германская национальная политика в первый период войны проявила определенную эффективность. Как признавали советские власти, оккупантам «удалось достигнуть некоторых результатов в своей политической работе»^{965}, в результате чего немалая часть русского населения к началу 1942 г. была «порядочно дезориентирована и теряла нередко перспективу»^{966}. Именно воздействием нацистской пропаганды объяснялось то, что представители местного населения пошли к оккупантам «на службу… старостами, переводчиками, полицейскими» или добровольно поехали на работу в Германию^{967} (особо отмечалось, что среди таковых были и комсомольцы^{968}).

Эффективности германской политики способствовала широкая масштабность ее пропагандистских средств — например, в Демянском районе Ленинградской обл. стены домов у крестьян были сплошь оклеены газетами, которые издавались оккупационными властями^{969}. Германская пропаганда обладала определенной доходчивостью — особенно те ее посылы, которые играли на многочисленных довоенных ошибках советской власти. Так, руководители советских партизанских отрядов читали издававшиеся оккупантами газеты, чтобы иметь представление о тенденциях их политики, однако рядовым партизанам читать не давали^{970}, очевидно, опасаясь того, что вражеская пропаганда может оказать на них воздействие. После освобождения советских территорий зимой 1941–1942 гг., советские власти отмечали, что «среди молодежи… выявляются лица, восхваляющие немецкую армию и старающиеся убедить местное население в том, что немцы снова возвратятся»^{971}. Таким образом, германская пропаганда в первый период войны оказывала воздействие даже на население тех территорий, которые были оккупированы короткое время.

В Прибалтике, по воспоминаниям очевидцев, «немецкая агитация была очень крепкая». Ее сильным местом было превалирование печатной пропаганды, что находило понимание, так как в Прибалтике была почти поголовная грамотность, а собрания популярны не были (в то время как советские власти, как известно, активно использовали проведение собраний). В Эстонии действенность германской пропаганды ярко иллюстрировал пример изданной в 1942 г. в Таллине книги «Год страданий эстонского народа», в которой, по воспоминаниям очевидцев, «ужасы советской оккупации» 1940–1941 гг. были описаны очень «убедительно» и поэтому оказали сильное воздействие на эстонское население^{972}.

Эффективными были отдельные пропагандистские акции оккупационных властей. Так, в июне 1942 г. русские бургомистры после их возвращения из ознакомительной поездки в Рейх «показали себя как хорошие пропагандисты, с энтузиазмом описывая русскому населению свои впечатления от Германии»^{973}. В Эстонии в июне 1942 г. отношение населения к оккупационным властям улучшилось после того, как были сокращены штаты германских властей и заменены чиновники из числа прибалтийских немцев^{974}.

Оккупационные власти смогли добиться роста национальной розни на оккупированной территории СССР. Особенно усилилась украинско-польская^{975} и белорусско-польская вражда. На Западной Украине и в Западной Белоруссии шла борьба между представителями титульных наций и поляками за первенство в местной администрации. Противостояние доходило до того, что польские начальники запрещали белорусским полицейским носить на головных уборах «белорусский герб», разрешенный оккупационными властями^{976}. Проявилась также польско-литовская вражда^{977}, а в Эстонии возникло «явное взаимное неприятие» между представителями титульной нации и русскими^{978}.

В результате воздействия германской пропаганды и при поддержке местных националистических групп на оккупированной территории СССР усилился антисемитизм — особенно в ее западной части. Так, в Львове в июне 1941 г. местное население участвовало в расправе над коммунистами и евреями^{979}. В июле 1941 г. в Каунасе при помощи горожан было убито 7800 евреев^{980}. В Латвии и Эстонии уничтожение еврейского населения, как указывали оккупационные власти, осуществлялось также при участии местного населения^{981}.

Эффективности германской пропаганды способствовал высокий спрос населения оккупированной территории на информацию. Оккупационные власти отмечали, что «население постоянно обнаруживает большую восприимчивость и емкость для пропагандистского воздействия». Так, жители оккупированной части Ленинградской обл. были «очень жадны до новостей» и поэтому читали все издававшиеся германскими властями газеты, которые пользовались огромным спросом. В Смоленске горожане стояли в очередях, чтобы купить газету «Новый путь», и поэтому оккупационные власти требовали «любого увеличения тиража газеты», который был «недостаточным»^{982}.

Реализации германской политики косвенным образом способствовали противоречия советской политики довоенного периода — особенно изменение отношения к Германии в 1939 г. до именования ее почти «союзником». Такие колебания политики посеяли растерянность в умах советских граждан в начальный период войны^{983}. Населению оккупированной территории не были известны истинные цели нацистской агрессии против СССР, что также было упущением советской пропаганды 1939–1940 гг.

Германская национальная политика оказала воздействие и на население тыла СССР. Нацистская пропаганда, уверявшая, что Третий рейх воюет только «с коммунистами и евреями»^{984}, а также муссировавшая аргумент об «уклонении евреев от участия в войне»^{985}, повлияла на рост антисемитизма в советскому тылу^{986}. Нельзя согласиться с мнением, что война «развязала в СССР народный антисемитизм такого масштаба, который был неизвестен даже в царской России»^{987}, однако следует поддержать вывод о том, что рост антисемитизма в годы войны был вызван неподготовленностью страны к оборонительной войне, трагедией первых ее месяцев и гибелью миллионов людей, вызвавшими психологическую потребность в отыскании «виновных»^{988}. Воздействие германской пропаганды проявилось также в развитии бандповстанческой активности в тылу СССР — в первую очередь, на Северном Кавказе^{989}.

В то же время реализация нацистской политики имела недостатки, которые снизили ее общую эффективность. Во-первых, оккупационные органы власти и пропагандисты проявили недостаточное знание менталитета народов СССР. Так, германский обер-лейтенант X. Зайферт, служивший в отделе пропаганды в Смоленске, отмечал, что из всех стран, где ему приходилось служить, «труднее всего было вести пропаганду в России», в том числе потому, что власти Третьего рейха «не знали условий России, так и не поняли их до конца». Рассматривая население СССР как «недочеловеков», германское командование рассчитывало на быстрый успех любых пропагандистских мероприятий. Поэтому уровень некоторых материалов нацистской пропаганды был примитивным, что отмечало местное население. Так, в Курске не пользовалась успехом германская кинопродукция — советская разведка сообщала, что «кинокартины взрослыми почти не посещаются, а молодежь идет на них, спасаясь от скуки, т[ак] к[ак] идти больше некуда». Не посещало местное население и открытую оккупантами читальню^{990}.

Во-вторых, эффективность германской политики снизили ее противоречия. Шовинизм и «расизм» нацистов, несмотря на то, что его пытались завуалировать, проявлялся в материалах пропаганды. Например, изданная в 1942 г. карта «Германские солдаты освобождают Прибалтику от большевизма» вызвала недоумение среди даже прогермански настроенной части эстонского населения, поскольку демонстрировала «превосходство немцев»^{991}. В Крыму, после осуществления репрессий в отношении еврейского населения, германские власти опубликовали в местной газете статью о «схожести еврейского и армянского носа». Армянское население восприняло это как то, что «очередь после евреев — армянам», и среди населения Крыма распространились слухи, что «немцы будут уничтожать… постепенно всех»^{992}. К противоречиям германской политики можно отнести и публикацию в учебнике для русских школ патриотического стихотворения К. Аксакова «Столица древняя»^{993}.[39]

Подрывал эффективность германской политики и недостаток этнографических, этнопсихологических, лингвистических и других знаний о народах СССР. Так, на Украине германская радиопропаганда велась на «западноукраинском диалекте», который, как позже выяснили оккупанты, «сильно перемешан с польским, тогда как на большей части Украины говорят на восточно-украинском». Поэтому оккупационные власти справедливо опасались, что «пропагандистские передачи для населения не имеют необходимого веса». В Крыму пропагандистские материалы для крымско-татарского населения сначала печатались не на крымско-татарском, а на турецком языке^{994}. В Прибалтике зачастую плохо воспринимался пропагандистский пафос, который широко использовали германские власти. Так, публикации латышской газеты «Daugavas Vestnesis»[40] вызвали у читателей отторжение из-за «надоедливого патриотизма» и «героических мук» (эти материалы пропагандировали вступление в лытышские коллаборационистские формирования)^{995}.

Несмотря на рост антисемитизма на оккупированной территории СССР, значительная часть ее населения оказалась невосприимчива к антисемитской пропаганде. Германские власти выяснили, что «русские по природе не шовинисты», и «ненависть на национальной почве среди русских не популярна». Причиной этого, как «неожиданно» обнаружили оккупанты, было то, что русское «гигантское государство состоит из множества народов и рас, и общение с людьми других обычаев и культуры для них привычно». Особенно «странным» нацистам казался тот факт, что «русские… не знакомы с антисемитизмом с расовой точки зрения, хотя проводят между собой и евреями известные границы», видя «в евреях, в первую очередь… пособников большевизма»^{996}. (На наш взгляд, последний факт, даже если он имел место, был инспирирован германской пропагандой.) Поэтому, как отмечали оккупанты, все пропагандистские материалы «о евреях, которые были написаны с учетом расового аспекта, не достигли результата»^{997}. Так, представители нееврейского населения на Украине предупреждали евреев о готовящихся против них расправах^{998}. Германские власти отмечали, что в Латвии — в частности, в Даугавпилсе, — основная масса населения «держалась по отношению к евреям совершенно пассивно и не решалась против них действовать». В Эстонии изданные в 1942 г. антисемитские материалы, по признанию оккупационных властей, не дали ожидавшегося пропагандистского воздействия^{999}. Тысячи жителей оккупированной территории Советского Союза спасали представителей еврейского населения от уничтожения нацистами[41].

Планы германского руководства по опоре на «надежных» местных немцев на территории СССР провалились уже в первый период войны. В октябре 1941 г. оккупационные власти сделали вывод, что «местные немцы… имеют совершенно неправильные представления о взаимоотношениях внутри Рейха», а также им «не понятно чувство дискриминации». Оккупанты считали неприемлемым, что советские немцы «к евреям… обычно относятся безразлично», считая их «безобидными людьми, не внушающими никаких опасений»^{1000}. Хотя германские власти пытались возродить национальное самосознание этнических немцев на оккупированной территории СССР^{1001}, среди них не было обнаружено «никаких признаков оживления национальной деятельности»^{1002}.

Значительным образом эффективность германской национальной политики снизило унизительное и агрессивное отношение оккупантов к местному населению, в том числе сегрегация (кинотеатры и пр. «только для немцев»), карательные акции, публичные казни, грабежи, а также ухудшившаяся в результате оккупации экономическая ситуация, упадок систем медицинского обслуживания и народного образования и пр. Не реализованные оккупантами надежды на предоставление независимости или автономии привели к тому, что уже в первый год оккупации стал отмечаться рост отрицательного отношения к оккупантам и среди тех, кто ранее приветствовал германское вторжение^{1003}. Так, к апрелю 1942 г. такие тенденции отмечались «среди отдельной части украинских националистов-”самостийников”», часть которых, по данным советской разведки, была «готова идти даже к [советским] партизанам»^{1004}. К октябрю 1942 г. антинацистские настроения на Украине проявились еще сильнее, в том числе среди ранее антисоветски настроенной интеллигенции. Германские власти отмечали, что «круг тех, кто верит в возможность сотрудничества между украинцами и немцами по строительству страны, непрерывно сужается»^{1005}.

В Белоруссии, по мнению германских властей, царили пассивные по отношению к оккупационной власти настроения. Оккупанты считали, что определенную роль в формировании таких настроений белорусского населения сыграло его «низкое национальное самосознание» и «отсутствие национальной интеллигенции»^{1006}. Однако очевидно, что именно так проявилось недовольство оккупацией среди антисоветски настроенных кругов населения.

[38] Ныне эти территории входят в состав Брянской обл.

[39] Стихотворение было опубликовано без двух последних четверостиший.

[40] «Daugavas Vestnesis» — лат. «Даугавский вестник».

[41] Более 4 тыс. из них признаны в Израиле «праведниками мира». — См.: Статистика иерусалимского мемориала «Яд ва-Шем» // [Электронный ресурс] URL: http://yadvashem.org