Разделяй и властвуй. Нацистская оккупационная политика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Литве к августу 1942 г. распространилось мнение, что «немцы дали… самоуправление не из симпатии, а из-за военной необходимости», включая «проведение мобилизации литовцев на фронт». В этом регионе царила уверенность в том, что «в конце войны самоуправление будет ликвидировано и Литва будет аннексирована Германией» (хотя часть интеллигенции и продолжала надеяться, что за самоуправлением придет автономия). Нацисты отмечали среди литовцев «пассивное сопротивление». Недовольство усилилось в октябре 1942 г. в связи с начавшейся германской колонизацией. Оккупационные власти Литвы отмечали, что реализованные ими пропагандистские мероприятия «совершенно неэффективны и не способны соответствовать нуждам населения»^{1007}.

В Латвии также отмечались «скептические настроения» по отношению к созданному оккупантами «самоуправлению»^{1008}. По воспоминаниям латышей, переживших оккупацию, у них все более создавалось впечатление, что «немцы относятся к латышскому народу, как к рабам», что порождало отрицательное отношение к немцам^{1009}. 12 марта 1942 г. на проведенном германскими властями совещании по вопросу о взаимоотношениях с местным населением, бургомистр Риги Беннер отметил: «Ранее хорошие отношения между немцами и латышами постоянно ухудшаются… Среди латышей отмечается большое беспокойство и раздражение, вызванные неправильными методами управления, применяемыми германскими властями». Беннер упомянул, что латыши восприняли как оскорбление осуществленное германскими властями переименование улиц Риги. Нацистские администраторы также отмечали, что ранее позитивные настроения сельских жителей «быстро ухудшились», а в городе «развилось пассивное сопротивление»^{1010}.

Основное недовольство эстонского населения было вызвано отсутствием перспектив независимости Эстонии, особенно возросшее после заявления Генерального комиссара К. Лицмана, сделанного в июле 1942 г. перед собранием учителей в Вильянди, о невозможности восстановления эстонской независимости. В рамках празднований первой годовщины «освобождения Эстонии от большевизма», эстонские круги пытались делать акцент на собственном вкладе эстонцев в «освобождение», считая, что «участие немцев было лишь небольшим». Германская пропаганда, которая требовала проявлений «чувства благодарности эстонцев к немецкому народу» за «освобождение», выглядела в глазах эстонцев «принужденно и неловко, и оставалась в народе без резонанса». По данным оккупационных властей, к августу 1942 г. осуществляемая ими пропаганда в Эстонии имела «относительно слабое влияние». Особо «враждебное к немцам настроение» было выявлено среди эстонской интеллигенции, которая сделала вывод, что «Эстония противозаконно присоединена к Германии, а эстонские граждане… не пользуются теми же правами, что немцы». Эстонское «самоуправление» («Директорат») воспринималось широкими кругами населения как «марионеточное». Распространялись слухи о том, что оккупанты направляют эстонские «добровольческие формирования» на самые трудные участки фронта, при этом вооружая их только советским (трофейным) оружием^{1011}. В целом многие эстонцы понимали, что немцы испытывали к ним «историческую ненависть», которая была внешне «замаскирована», поэтому в ответ в Эстонии также росла ненависть к оккупантам^{1012}.

Одной из главных неудач германской политики стала неспособность оккупационных властей мобилизовать на свою сторону несоветские национально-ориентированные круги, значительная часть которых заняла антигерманскую сторону. Так, в ноябре 1942 г. германские власти арестовали в Орле подпольную группу, которая издавала и распространяла листовки, пропагандировавшие «создание независимой Русской республики» и борьбу «против немецких оккупантов», а также «Сталина и его приспешников»^{1013}. По данным советских властей, в Белоруссии имелась «большая прослойка молодежи», настроенная «несоветски», но в то же время «ненавидящая немецких оккупантов»^{1014}.

На территории Украины действовали от 3 до 5 тыс. членов ОУН. 30 июня 1941 г. во Львове ОУН-Б объявила о создании «Украинского правительства» во главе с Я. Стецко, о чем 2 июля 1941 г. был официально уведомлен МИД Германии^{1015}. Провозглашение «независимости» Украины и народная поддержка ОУН на Западной Украине^{1016} стали неприятным сюрпризом для германских властей^{1017}. С. Бандера, Я. Стецко и другие деятели ОУН-Б были арестованы (по данным украинских эмигрантских историков — в июле 1941 г.^{1018}, по советским данным — в сентябре 1941 г.^{1019}).

Деятельность ОУН-Б была поставлена под запрет^{1020}. Тогда же был разогнан «Украинский национальный совет», созданный ОУН-М^{1021}. Тем не менее деятельность ОУН на оккупированной территории Украины продолжалась. В марте 1942 г. органы СД отмечали, что украинские националисты «среди населения… воспитывают недоверие к немцам». В сентябре 1942 г. германские власти выявили, что ОУН-Б «пытается поставить под свой контроль деятельность активных слоев молодежи и изъять ее из-под немецкого влияния»^{1022}. На Западной Украине в период оккупации ОУН сумела вовлечь в свои организации почти всех учителей^{1023}. Подпольные группы ОУН действовали, в основном, в западной части Украины. Население Восточной Украины существенной поддержки националистам не оказывало^{1024}, хотя оккупанты там также обнаружили оуновские ячейки и пропагандистские материалы^{1025}.

На Украине появились и другие националистические организации. Так, в январе 1942 г. в Киеве некий А. Погорелый создал «Революционную украинскую националистическую организацию» (РУНО), в которую вошли около 1 тыс. чел. Деятельность РУНО была нацелена на «объединение всех жителей Украины против повторной русской оккупации Украины». РУНО рассчитывала на то, что Германия потерпит поражение от Великобритании. В августе 1942 г. в Житомире появилась организация «Свободные казаки», которая находилась в оппозиции к ОУН, но также настаивала на создании «свободной независимой Украины»^{1026}.

В Прибалтике с началом войны местные политические деятели предприняли попытку восстановить независимость. 23 июня 1941 г. в Литве объявили о создании «временного правительства»^{1027}, главой которого был назначен бывший посол Литвы в Берлине К. Шкирпа, который в то время находился в Германии^{1028}. «Правительство» провозгласило восстановление административной структуры бывшей Литовской республики и начало назначение персонала на государственные посты. Однако К. Шкирпа не получил разрешения вернуться на родину. 8 августа 1941 г. литовское «правительство» было распущено^{1029}. В конце июля 1941 г. группа политических деятелей Эстонии во главе с последним довоенным премьер-министром Ю. Улуотсом представила германскому командованию меморандум с ходатайством о восстановлении независимости Эстонии. Взамен было обещано оказать Германии помощь в борьбе против коммунизма. Ответа на это предложение не последовало. Неофициально оккупанты рекомендовали в дальнейшем не обращаться с подобными заявлениями^{1030}. Создание эстонского правительства не было провозглашено^{1031}.

В первый период оккупации в Литве развили свою деятельность подпольный «Фронт литовских активистов» и «Армия освобождения Литвы» (ЛЛА)^{1032}, деятельность которых сводилась в основном к вербовке новых участников и пропаганде среди населения^{1033}. Летом 1942 г. германские власти в Литве отмечали активизацию «выпуска листовок нелегальными националистическими и активистскими группами». В Латвии национальные активисты распространяли антигерманские листовки, которые, по мнению оккупантов, оказывали сильное влияние на настроения латышского населения^{1034}. Отмечалось, что во главе многих местных органов самоуправления оказались «открытые приверженцы Улманиса^{1035}, враждебные Германии»^{1036}.

В Эстонии в 1942 г. получили распространение антигерманские издания («Власть и государство», «Посмотрите фактам в лицо» и др.), распространители которых были арестованы. Отличительной особенностью ситуации в Эстонии были ожидания помощи от Финляндии. Германские власти осознавали это и рассматривали финскую пропаганду как «враждебную», несмотря на то, что Финляндия была союзником Германии, и отмечали, что эта пропаганда «направлена на дистанцирование эстонского народа от целей германской политики». В Эстонии распространились слухи о «предполагаемом вмешательстве… Финляндии в дальнейшее развитие будущего Эстонии», в том числе предоставление ей независимости или включение в состав «Великой Финляндии». Идея «Великой Финляндии» стала очень популярной, в том числе среди эстонцев в коллаборационистских формированиях. С Германией же предполагалась «лишь рассудительная дружба и общий экономический базис». Тем не менее к сентябрю 1942 г. обсуждение вопроса о присоединении Эстонии к Финляндии или некоему «северному блоку государств» сошло на нет. Определенные надежды в Эстонии возлагались также на помощь со стороны Великобритании, особенно с лета 1942 г. Некоторые эстонцы считали, что ввиду стягивания германских войск на юг России, для Великобритании наступил «подходящий момент», чтобы разместить свои войска в Швеции для последующего наступления на Германию^{1037}.

Деятельность несоветских польских подпольных организаций в западных областях Украины, Белоруссии и на Виленщине координировалась Делегацией польского эмигрантского правительства (с 1939 г. находилось в Лондоне), военной силой которой была «Армия Крайова» (АК)[42]. АК выступала против вооруженной борьбы с оккупантами, призывая «ждать с оружием у ног». В целом до середины 1943 г. несоветское польское движение сопротивления действовало разрозненными группами^{1038}.

Однако самым большим препятствием для реализации германской политики стали не ее недостатки, а просоветский настрой значительной части русского, украинского (центральная и восточная Украина) и белорусского (центральная и восточная Белоруссия) населения, особенно выраженный среди молодежи и лиц среднего возраста^{1039}, которые были более «советизированы». Этот настрой, а также рост недовольства оккупацией были использованы советскими властями в формулировании и воплощении в жизнь мер контрпропаганды.

Определенную эффективность советской политики, осуществленной на оккупированной территории в первый период войны, признавали сами германские власти. 22 июня 1942 г. руководитель СС и полиции РК «Украина» Х.А. Прютцман отметил, что «значительный процент украинцев, русских и поляков распространяет вражескую (то есть советскую. — Ф.С.) пропаганду и тем самым вызывает волнения и беспорядки». В августе 1942 г. нацисты отмечали, что на оккупированной территории Ленинградской обл. «советская пропаганда… постоянно имеет успех, так что… население воздерживается от сотрудничества с германскими органами»{1040}. Жители Калужской и Орловской обл. поддерживали советских партизан, ждали сведений с Большой земли и доверяли им. После прочтения речей И.В. Сталина от 6 и 7 ноября 1941 г. жители Орловской обл. стали создавать партизанские отряды{1041}. Германские власти выявили, что русское население Прибалтики проявляло «симпатии к коммунистам»{1042}, причиной чего были не только просоветские настроения, но и национальный гнет. Определенный «уклон» в советскую сторону был отмечен и среди той части русского населения, которая была недовольна отдельными аспектами советской политики. Так, группа полицейских из дер. Рамасуха Почепского района Орловской обл. прислала в партизанский отряд записку: «Если советская власть обещает отменить колхозы, мы перейдем к вам»{1043}. Очевидно, другие аспекты советской политики возражений у них не вызывали.

К концу первого периода войны просоветские настроения усилились. По данным советской разведки, основная часть русского населения «ждала с нетерпением прихода Красной Армии, в победу которой верила». Причем такие настроения были «далеко не чужды большинству полицейских, попавших в полицию по мобилизации», которые «и ждали Красную Армию, и боялись, в то же время, ее прихода, опасаясь возмездия за службу» оккупантам. На Украине наблюдался приток населения в советские партизанские отряды — в частности, в Житомирской и Сумской обл.^{1044} В начале 1942 г. в Киеве, по данным советской разведки, была распространена уверенность в том, что «в ближайшее время весь украинский народ будет освобожден от немецкого ига». Когда в Киеве разнеслись слухи, что Красная Армия вступила в пределы Киевской обл., местное население выразило желание встречать советские войска. Просоветские подпольные группы появились и на Западной Украине. Так, в Львове с весны — лета 1942 г. действовала «Народная гвардия западных областей Украины» («Народная гвардия им. И. Франко»), которая призывала на борьбу с оккупантами «советских патриотов — украинцев и поляков»^{1045}. В ее состав входили до 600 чел.^{1046}

В центральной и восточной частях Белоруссии пассивное настроение населения изменилось уже вскоре после начала оккупации^{1047}, и в нем ярче проявилась просоветская позиция (кроме западной части республики, где оккупанты проводили более осторожную политику). В июне 1942 г. ЦК КП(б) Белоруссии докладывал в ЦК ВКП(б), что «население Белоруссии все более озлобляется против немецких захватчиков», антинацистские настроения «перерастают в народное движение»^{1048}. Белорусы стали оказывать помощь не только местным, но и латышским советским партизанам^{1049}.

Среди польского населения оккупированной территории СССР просоветскую деятельность вела Польская рабочая партия и ее боевая организация — «Гвардия людова»^{1050}.[43] К августу 1942 г. германские власти РК «Остланд» и РК «Украина» отмечали «первые выступления польских банд, которые держат связь с большевистскими партизанами». В Литве были захвачены и расстреляны польские партизаны, которые были связаны с антинацистскими организациями советских военнопленных^{1051}.

В Крыму, несмотря на то, что крымские татары получили от германских властей преференции, некоторые крымско-татарские селения сопротивлялись попыткам оккупантов принудить их к борьбе с советскими партизанами^{1052}. По советским данным, в ряде крымско-татарских населенных пунктов — в том числе в с. Отузы, Улу-Узень и Арталан — оккупанты не всем доверяли оружие, а также провели чистку административно-управленческого и полицейского аппарата от просоветски настроенных лиц[44]. В дер. Козы[45], которая оказала продовольственную помощь и содействие десанту Красной Армии в январе 1942 г., оккупанты расстреляли свыше 20 чел. из числа татарского населения. Деревни Айлянма и Чермалык[46] были сожжены за связь с советскими партизанами. В состав Феодосийской подпольной организации, действовавшей с августа 1942 г., входили представители крымско-татарского и армянского народов^{1053}.

Просоветские настроения оккупанты отмечали в Латвии, где к августу 1942 г. «коммунистическая пропаганда заметно усилилась» (в том числе, распространялось большое количество советских листовок) и «находила почву среди рабочих»^{1054}. В этом регионе население бойкотировало мероприятия германских властей, оказывало пассивное сопротивление^{1055}, а также с начала 1942 г. организовывало подпольные группы^{1056}. В Эстонии к сентябрю 1941 г. оккупационные власти выявили, что «коммунизм в течение одного года как заразная болезнь захватил широкие круги», в числе которых были рабочие и школьники^{1057}.

Одним из наиболее показательных результатов политики СССР было развитие на оккупированной территории советского партизанского движения, численность участников которого к концу 1941 г. составляла 90 тыс. чел.^{1058}, к концу 1942 гг. — 94 тыс. чел.^{1059} Хотя часть партизанских отрядов была организована еще до оккупации или заброшена с «Большой земли», многие из них возникли стихийно. Советское партизанское движение, в основном, не имело «национальной окраски», и многие партизанские отряды были смешанными по национальному составу. Тем не менее, важно рассмотреть деятельность партизан в национальных регионах СССР, выявить воздействие национального фактора на их деятельность.

В основном советские партизаны действовали на оккупированной территории РСФСР, Белоруссии и Центральной и Восточной Украины. По данным советской разведки, к октябрю 1941 г. население оккупированной части Ленинградской обл. оказывало помощь советским партизанам^{1060}. В Орловской обл., где функционировал антисоветский «Локотской округ», к июлю 1942 г., по германским данным, действовали около 18 тыс. советских партизан^{1061}, в то время как вооруженные силы «Локотского округа» к началу 1943 г. составляли 12–15 тыс. чел.^{1062} К осени 1941 г. на Украине действовали 35 тыс. советских партизан^{1063}. Согласно их отчетам, к 15 ноября 1942 г. они истребили 31 640 германских солдат и офицеров^{1064}. В то же время на Западной Украине развитие советского сопротивления шло с большими трудностями. Так, заброска парашютистов в северную часть Ровенской обл., ввиду повсеместной густой сети полицейских участков и вооруженных лесников, имела малый успех^{1065}. Оказание населением помощи советским партизанам здесь зачастую было вынужденным. В августе 1942 г. оккупанты отмечали высокую значимость «партизанского вопроса» в Белоруссии, который занял приоритетное место в списке задач оккупационных властей^{1066}. К августу 1941 г. в Белоруссии действовали свыше 12 тыс., к концу 1942 г. — свыше 60 тыс. советских партизан^{1067}.

В Прибалтике база для советского партизанского движения до прихода оккупантов создана не была по нескольким причинам. Во-первых, за одиннадцать месяцев советской власти (август 1940 г. — июнь 1941 г.) было трудно сформировать такую базу, тем более в условиях низкого уровня «советизированности» населения^{1068}. Быстрое продвижение германских войск по Прибалтике не дало возможности сформировать партизанское движение в Литве и Латвии после начала войны. ЦК КП(б) Литвы вынужден был оправдываться перед руководством СССР за то, что он «перед началом войны и в первые дни ее не был подготовлен к переводу партийных организаций на нелегальное положение и в силу сложившихся обстоятельств из-за быстрого отступления Красной Армии не смог ориентировать должным образом ряд уездных комитетов партии». В 1941 и 1942 гг. все партизанские отряды, отправленные на территорию Латвии, не сумели закрепиться на ее территории, так как были разгромлены и рассеяны германскими и коллаборационистскими формированиями. Созданное в Эстонии партизанское подполье в составе 700–800 чел.^{1069}, очевидно, было выдано секретарем ЦК КП(б) Э.К. Сяре, попавшим в руки оккупантов^{1070}, либо раскрыто германскими властями — так как партизаны были набраны в основном за счет эстонцев, которые в 1941 г. были эвакуированы в тыл СССР или мобилизованы в Красную Армию, после начала оккупации все они были взяты на учет эстонской полицией. Во-вторых, многие сочувствовавшие советской власти люди были из Прибалтики эвакуированы в июне — августе 1941 г., а антисоветски настроенные лица, наоборот, остались, тем более что при вступлении в СССР в 1940 г. в Прибалтике не было гражданской войны, и даже применив аресты и депортации, советская власть не смогла ликвидировать значительную часть враждебных ей элементов^{1071}.

Тем не менее ко второй половине 1942 г. партизанская деятельность в Прибалтике усилилась. Германские власти отмечали партизанскую активность на севере Литвы. Хотя основная часть партизан в этом регионе, по германским данным, состояла из советских военнопленных и евреев, которые смогли избежать заключения в гетто, представители местного населения оказывали партизанам помощь^{1072}. Советский партизанский командир А.В. Рагуотис отмечал, что после заброски в Литву численность его отряда выросла с 13 до 300 чел., в том числе за счет пришедших из Латвии, а также бывших военнопленных^{1073}. В сентябре 1942 г. в Латвии оккупационные власти отметили усиление активности советских партизан, которые действовали небольшими группами в восточной части региона^{1074}. В то же время условия для партизанского движения в Прибалтике оставались тяжелыми. Комиссар Латышской партизанской бригады О.П. Ошкалнс отмечал, что их формирование сначала долго не могло перейти границу Латвийской ССР, так как его выбивали обратно. В Латвии помощь советским партизанам оказывало преимущественно русское население. Командир эстонского партизанского отряда Л.П. Мятинг указывал на аналогичную ситуацию в Эстонии^{1075}.

В Литве ко второму периоду войны численность советских партизан составляла не менее 1432 чел.^{1076}, в Латвии — 756 чел., в Эстонии — 339 чел.^{1077}

В Крыму с ноября 1941 г. по октябрь 1942 г. действовали 3880 советских партизан. Во всех отрядах преобладающее большинство составляли русские (до 70%), следующими по численности были украинцы, а представители других народов составляли незначительную часть^{1078}. На оккупированной территории Калмыкии (с августа по декабрь 1942 г.) действовали шесть подпольных улусных комитетов ВКП(б) и пять подпольных групп^{1079}.

Несмотря на определенные успехи советской национальной политики, ее некоторые недостатки ослабляли эффективность ее восприятия населением оккупированной территории. В сентябре 1942 г. ГлавПУР РККА отмечал, что «политическая работа среди населения советских районов, временно захваченных немцами, находится в совершенно неудовлетворительном состоянии», в том числе «в печатной агитации… плохо разоблачается свирепый террор немецких оккупантов, их варварская грабительская политика, подлинная суть экономических мероприятий немцев… а также гнусная, лживая фашистская пропаганда»^{1080}. Некоторые советские пропагандистские материалы были недостаточно конкретны и запаздывали с реагированием на факты, происходившие на оккупированной территории. Донесению содержания советской национальной политики до населения оккупированных территорий мешали технические трудности — в том числе недостаточно широкое распространение печатных материалов и проведение митингов и бесед с сельским населением^{1081}. ГлавПУР РККА отмечал, что «политическая работа в тылу у противника проникает на незначительную глубину оккупированной территории и охватывает небольшое количество населения, главным образом, в районах действия партизанских отрядов». Проблемы с распространением советских газет были на Украине^{1082}, а в оккупированной части Сталинградской обл. отмечалось почти полное отсутствие материалов советской пропаганды^{1083}. Эффективность радиопропаганды ослабило то, что германские власти изъяли у населения оккупированной территории радиоприемники^{1084}. Следует согласиться с мнением, что ошибочной была чрезмерная централизация советских органов, ответственных за разработку и реализацию пропаганды. Ситуация усугублялась тем, что у советских партизан и подпольщиков не было опыта ведения контрпропаганды^{1085}.

Непродуманными в начале войны были отдельные пропагандистские посылы — например, разоблачение нацистов как «тупых садистов, желающих восстановить в России монархию». Такие утверждения не только не достигали поставленной цели, но и способствовали развитию недоверия к советской пропаганде^{1086}. Многие советские листовки содержали материалы, построенные на юморе и карикатурах, что, как сообщал Л.П. Берия Л.З. Мехлису 6 сентября 1941 г., «не всегда отвечало обстановке и настроениям населения»^{1087} оккупированной территории СССР. Материалы радиовещания на украинском языке, как сделали вывод советские власти, недостаточно затрагивали «темы о корнях и истоках ненависти украинского народа к немецким захватчикам, о патриотизме украинского народа, страдали риторичностью и поверхностностью»^{1088}. Летом 1942 г. содержание советской листовки «Воззвание к народам Прибалтики», посвященной двухлетию вхождения в СССР, по германским данным, было с сарказмом воспринято латышским населением, которое «смеялось над [советскими] обещаниями» и отпускало иронические замечания в адрес «профессора Синагогенштейна» (имелся в виду председатель Президиума ВС Латвийской ССР A.M. Кирхенштейн[47]). Оккупационные власти сделали вывод, что эстонцы «не обращали… внимания» на советские листовки — очевидно, их содержание не вызывало доверия. Безусловно, в снижении эффективности советской пропаганды сыграли свою роль успехи вермахта, отмечавшиеся в первый период войны. Так, к сентябрю 1942 г., после стремительного наступления германских войск на южном фронте, в Латгалии, где ранее отмечались просоветские настроения, советская пропаганда несколько «утратила позиции»^{1089}. В то же время советские власти осознавали недостатки в своей пропагандистской работе на оккупированной территории страны и старались их исправлять.

В целом в первый период войны произошла эскалация политического противостояния в среде населения оккупированной территории — одна часть его была на стороне СССР, другая — питала «национальные» устремления, третья — была «прогермански» настроенной (численность этой группы уже к середине первого периода оккупации существенно сократилась), четвертая — политически пассивной. Противостояние политических групп на оккупированной территории СССР несло в себе элемент «гражданской войны» — в первую очередь это касалось непримиримой борьбы между советскими партизанскими отрядами и коллаборационистскими формированиями, созданными оккупантами из числа представителей местного населения. Так, в Белоруссии советские партизаны даже к перебежчикам из числа коллаборационистов часто относились недоверчиво и их расстреливали^{1090}.

Русское население оккупированной территории, а также украинское и белорусское население центральной и восточной частей Украины и Белоруссии были более лояльными к СССР, чем представители других народов. Во-первых, Советский Союз мог восприниматься ими как свое «национальное государство» в условиях начатой до войны перестройки советской политики на «национальные рельсы», объявления русского народа государствообразующим, а других народов СССР — братскими ему. Такая политика вызывала поддержку не только у русского населения, но и у представителей других народов, которые позитивно воспринимали содружество с русским народом, его первенство как «старшего брата», а также — это касалось украинцев и белорусов — могли разделять и «общерусские» воззрения. Во-вторых, политика германских властей по отношению к русскому населению в негативную сторону отличалась от политики по отношению к другим этносам, что вызывало отторжение представителей русского народа и тех украинцев и белорусов, которые питали братские чувства к русским или «общерусские» воззрения. В то же время в первый период войны значительная часть литовского, латышского, эстонского, западноукраинского и крымско-татарского населения питала «национальные» устремления, которые иногда сопрягались с прогерманскими настроениями.

Глава III. ПЕРЕЛОМ В ВОЙНЕ:

Противостояние национальной политики СССР и Германии на оккупированной территории Советского Союза в ноябре 1942–1943 гг.

[42] «Armia Krajowa» — польск. «Отечественная армия».

[43] «Gwardia Ludowa» — польск. «Народная гвардия».

[44] Ныне — Щебетовка, Генеральское, Земляничное.

[45] Ныне — Солнечная долина.

[46] Ныне — Поворотное, Хмели.

[47] Здесь использовалась игра слов: «Kirche» по-немецки — «церковь, храм».