Разделяй и властвуй. Нацистская оккупационная политика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Советские власти начали сотрудничество с РПЦ по борьбе с религиозным коллаборационизмом на оккупированной территории. 22 сентября 1942 г. Патриарший Местоблюститель издал Послание, в котором выразил категорический протест против коллаборационистской деятельности прибалтийских епископов и призвал их «одуматься и поспешить к исправлению». В принятом в тот же день определении Церковь потребовала от прибалтийских архиереев дать объяснение их действий «с опубликованием в печати». Органы НКВД СССР распространили эти документы на оккупированной территории Прибалтики^{848}.

Сотрудничество между советскими властями и РПЦ развивалось и в сфере антигерманской пропаганды. 2 ноября 1942 г. митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич) был назначен членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков (ЧГК). 10 мая 1943 г. митр. Николай принял участие во Всеславянском митинге^{849}, а затем участвовал и в других мероприятиях Всеславянского антифашистского комитета^{850}. ЧГК привлекала священнослужителей РПЦ к работе своих комиссий на местах^{851}.

В сентябре 1941 г. советское руководство приняло решение поддержать деятельность муфтия Г.З. Расулева с целью «нейтрализации распространяемой… из Берлина и Рима антисоветской пропаганды среди мусульманского мира». При поддержке властей 15–17 мая 1942 г. в Уфе состоялось совещание мусульманского духовенства при ЦДУМ, в котором приняли участие 85 духовных лидеров ислама в СССР. Совещание приняло «Обращение», в котором приводились ссылки на историческое противостояние мусульман и германцев, а также факты уничтожения мусульман немецкими и итальянскими фашистами в Эфиопии, Албании, Ливии и Крыму. В обращении содержался призыв, «не жалея сил, сражаться на поле брани за освобождение великой Родины, всего человечества и мусульманского мира от ига фашистских злодеев», молиться «в мечетях и молитвенных домах о победе Красной Армии», а также помнить о том, «что победа врага принесет Родине большие бедствия, наука и культура погибнут, религия, язык и обычаи мусульман исчезнут». «Обращение» содержало некоторые перегибы, в частности, сообщение о зверствах в отношении мусульман в оккупированном Крыму (как известно, этого не было)^{852}. Также было издано интервью муфтия Г.З. Расулева, в котором он называл пронацистского муфтия эль-Хусейли человеком, который предал веру предков и добровольно молился «нацистскому “богу” Вотану»^{853}.

Советские органы вели пропаганду среди католического населения оккупированной территории, которая гласила, что «немецкие фашисты преследуют свободу вероисповедания и религиозные чувства католиков, что в… борьбе против немецкого фашизма солидаризуются все народы и национальности независимо от их вероисповедания, что на борьбу с немецким фашизмом поднимается и католическое духовенство»^{854}.

Германские власти, в свою очередь, прилагали усилия по дискредитации религиозной политики СССР. Так, пропагандистское издание «Ostraum Artikeldienst» (№ 19 за 1942 г.) поместило статью под названием «ГПУ в епископском одеянии», в которой утверждалось, что патриотическая позиция РПЦ, ГПЦ и ААЦ была инспирирована советскими властями. Патриотические обращения исламских священнослужителей были названы «особенно грубым надувательством». О муфтии Г.З. Расулеве нацистские пропагандисты писали, что он «никогда муллой быть не мог», а пользовавшийся глубоким уважением верующих среднеазиатский муфтий Ишан Бабахай ибн Абдулмаджидхан был назван «никому не известным», и лишь патриотическая деятельность иудейской конфессии с сарказмом была названа единственной, которая «не вызывает ни малейших сомнений в своей подлинности». Оккупационные власти пытались убедить население оккупированных территорий, что «при составлении всех этих посланий… главной целью [советских властей]… было… использовать… агитационное оружие, убедительно действующее на верующих англо-американцев»^{855}. Приводились нацистской пропагандой и конкретные «факты» отрицательного отношения советской власти к религии. Так, 9 февраля 1942 г. германское радио сообщило «о расправах и убийствах духовенства и верующих», якобы осуществленных Красной Армией после освобождения Можайска^{856}.

Таким образом, первый период Великой Отечественной войны характеризовался «религиозным возрождением» на оккупированной территории СССР, которому открыто потворствовали германские власти, масштабность религиозной политики которых была широкой. Ее целью был «отрыв» населения оккупированной территории от коммунистической и иной враждебной нацистам идеологии, деполитизация настроений населения и усиление роли и места религиозных мероприятий в его досуге. Оккупационные власти, не поддерживая открыто ни одну из церковных организаций, стремились контролировать деятельность каждой из них. С другой стороны, целью нацистов была «атомизация» религиозной жизни — максимальное расщепление всех конфессий на мелкие общины, организационно не связанные между собой. В особенности это касалось РПЦ, как наиболее крупной конфессии, идеологически связанной с русским национальным фактором. Цели германской религиозной политики находились в полном соответствии с национальной политикой Рейха на оккупированной территории Советского Союза. В то же время масштабность нацистской политики была снижена стремлением удержать «религиозное возрождение» в определенных границах, для чего было две главные причины: во-первых, нацистская идеология была враждебна традиционным конфессиям, и, во-вторых, германские власти опасались того, что «религиозное возрождение» станет катализатором усиления национального самосознания и единения населения оккупированной территории СССР.

Вариативность германской религиозной политики заключалась, во-первых, в маневрировании между разными течениями православия на Украине. Во-вторых, она проявилась в разном отношении к РПЦ — если на Украине поддержка деятельности православных сепаратистов и УГКЦ имела своей целью подорвать позиции Московской Патриархии и оторвать украинское население от православия, то на северо-западе России оккупационные власти инициировали и поддерживали деятельность «Псковской миссии», созданной в рамках РПЦ.

Эффективность нацистской религиозной политики была высокой в первые месяцы оккупации. «Религиозное возрождение» получило одобрение со стороны населения оккупированной территории. Германские власти смогли инициировать раскол православия на Украине и в Белоруссии. Однако впоследствии произошло снижение эффективности германской политики — в том числе из-за враждебного отношения оккупантов к духовенству и верующим^{857}, а также понимания некоторыми священнослужителями антирелигиозного характера нацистской власти. Не способствовала эффективности германской политики и недостатки в кадровой работе — например, оккупационные власти иногда подбирали священников из числа «пьяниц и развратников, не пользующихся никаким авторитетом у населения»^{858}. Отсутствие достойных кадров духовенства привело к тому, что, по данным германских властей, к началу 1942 г. «население, устремлявшееся к любому попу на первом этапе наступления [немецких войск]… по большей части утратило свой интерес к церкви»^{859}.

Советская религиозная политика на оккупированной территории страны была реализована в рамках нового курса, направленного на нормализацию отношений с конфессиями — прежде всего, с Русской Православной Церковью. В первый период войны советская политика не имела широкой масштабности и заключалась, в основном, в реализации контрмер, направленных на предотвращение церковного раскола, религиозного коллаборационизма и противодействие нацистской пропаганде «безбожности СССР». Вариативность советской политики была невысокой.

В то же время эффективность советской религиозной политики была достаточно высокой. Распространение информации о прекращении гонений на религию и патриотические призывы конфессий оказали значительное воздействие на настроения населения оккупированной территории СССР. Германские власти вынуждены были принимать контрмеры — в частности, расстреливали священников за чтение патриотических обращений РПЦ перед паствой^{860}. Церковные сепаратисты на Украине признавались в том, что встречали серьезное противодействие со стороны представителей православного духовенства, который ориентировались на Московскую Патриархию^{861}. Антинацистские настроения германские власти отмечали у православных священнослужителей даже в эстонской глубинке — например, на о. Сааремаа в июле 1942 г.^{862} В то же время, очевидно, советская религиозная политика не оказала значительного воздействия на «неправославное» духовенство и верующих — униатов на Украине, католиков и протестантов в Прибалтике, мусульман в Крыму.

§ 4. «БОРОТЬСЯ ВМЕСТЕ С ВЕРМАХТОМ ПРОТИВ БОЛЬШЕВИКОВ»:

Национальный фактор в военном коллаборационизме (формирования «Хиви» и «Шума»)

Ориентация на быструю победу в войне с СССР делала для руководства Германии ненужной разработку программы военного сотрудничества с народами Советского Союза^{863}. 16 июля 1941 г. Гитлер издал приказ о том, что в оккупированных областях «никто другой, кроме самих немцев, не должен носить оружие»^{864}. Такое отношение к военному коллаборационизму основывалось и на расовых предрассудках — для нацистов было неприемлемым какое-либо «военное братство» с представителями народов СССР^{865}.

Тем не менее определенное военное сотрудничество с представителями народов СССР допускалось — во-первых, в диверсионно-разведывательной сфере. Весной 1941 г. абвер совместно с ОУН сформировал два украинских батальона, названных «Роланд» и «Нахтигаль»^{866}.[34] В октябре 1941 г. в абвере были созданы «Горский» и «Туркестанский» батальоны, которые были направлены на южный фронт^{867}. Во-вторых, в начале войны вермахт воспользовался услугами перебежчиков — в июле 1941 г. было создано подразделение в составе 396 эстонцев — дезертиров из РККА и бывших военнопленных^{868}, в августе 1941 — казачий кавалерийский полк под командованием майора Красной Армии И.Н. Кононова, перешедшего на германскую сторону^{869}. Эти подразделения были малыми по численности, а их национальная окраска использовалась, в основном, для пропагандистских целей.

В-третьих, в тыловых районах оккупированной территории было санкционировано создание полицейских подразделений из числа представителей местного населения, с целью «сэкономить» людские ресурсы Германии. Согласно приказам Г. Гиммлера от 25 и 31 июля 1941 г., была начата вербовка в военизированные вспомогательные силы^{870}, которые фигурировали под названиями «стража порядка», «служба порядка», «организация самозащиты»^{871}, подчинялись командным инстанциям вермахта или СС и несли охранную службу, иногда участвуя в карательных операциях^{872}. 6 ноября 1941 г. по приказу Г. Гиммлера все такие части были объединены во «Вспомогательную охранную службу полиции порядка» («Шума», от «Schutzmannschaft»)^{873}. Численность вспомогательной полиции была установлена в пределах от 0,3% до 1% численности населения конкретного города или села^{874}. К сентябрю 1942 г. оккупанты заменили многие тыловые части вермахта на такие формирования^{875}.

На Украине вспомогательные полицейские формирования фигурировали под названиями «Украинская народная самооборона», «Украинская добровольческая армия»^{876}, в Белоруссии — «Белорусская краевая самооборона» и т.п. К концу августа 1942 г. во вспомогательной полиции на Украине служило 150 тыс. чел.^{877} В июне 1942 г. «Белорусская самооборона» была преобразована в «Белорусский охранный корпус», состоявший из шести батальонов^{878}. На территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Виленского региона германские власти разместили польские полицейские батальоны, созданные как из местных жителей, так и переведенные из Генерал-губернаторства (т.н. «синяя полиция»)^{879}. В Крыму были созданы крымско-татарские «отряды самообороны»^{880}, которые в июле 1942 г. были сведены в батальоны «Шума» (к ноябрю 1942 г. было создано восемь таких батальонов)^{881}. Крымско-татарские подразделения занимались выявлением советско-партийного актива и пресечением деятельности партизан, несли охранную службу в тюрьмах и лагерях СД, лагерях военнопленных^{882}.

В Литве в полицейские части влились участники антисоветских повстанческих групп^{883}, здесь была полностью воссоздана полицейская администрация бывшей Литовской Республики^{884}. В Латвии активное участие в формировании полицейских отрядов принимали члены организации «Айзсарги»[35]. В феврале 1942 г. численность полицейских в этом регионе достигла 14 тыс. чел.^{885} В Эстонии была воссоздана организация «Омакайтсе»[36], члены которой принимали участие в карательных акциях, обеспечивали охрану тюрем, концлагерей, важных объектов^{886}. К концу 1941 г. в «Омакайтсе» состояло 43 757 чел.^{887} Литовские, латышские и эстонские подразделения полиции пользовались большим доверием со стороны оккупационных властей. В каждом из них был только один немецкий офицер-наблюдатель^{888}.

Вербовка гражданского населения во вспомогательную полицию была регламентирована приказами германского военного командования, согласно которым к службе привлекались «особо надежные жители», которые «боролись с большевизмом или настроены антибольшевистски». Давались указания «привлекать к этому столько людей, сколько необходимо», но при этом должны были «принципиально исключаться члены коммунистической партии, активисты и сочувствующие коммунизму», приверженцы ОУН и уголовные преступники^{889}. Таким образом, оккупанты пытались пресечь «враждебную агитацию», а также скатывание полицейских и охранных подразделений в «уголовщину». На практике, в основном, вербовались лица, «антисоветски настроенные»^{890} или скомпрометировавшие себя при советской власти, лица, которые стремились избежать трудовой мобилизации, дезертиры из Красной Армии, криминальные и полукриминальные элементы^{891}. На Украине, несмотря на запрет, в формировании полиции (равно как и местных органов «самоуправления») сыграли значительную роль украинские националисты^{892}.

До конца 1942 г., в целом, сохранялся добровольный принцип комплектования полицейских и охранных подразделений^{893}. Мотивация для вербовки, в основном, была основана на экономическом факторе — получении денежного, продовольственного, вещевого довольствия и других материальных благ — например, за участие в борьбе с партизанами полицейские получали земельные наделы^{894}. Другой аспект мотивации был обусловлен содержанием германской пропаганды, под влиянием которой у части населения оккупированной территории сложилось впечатление, что Советский Союз разгромлен и прекратил свое существование. Так, в д. Теребушки Суземского района Орловской обл.[37], по данным советской разведки, «все трудоспособные мужчины… под воздействием… фашистской агитации поверили, что Красная Армия уничтожена, и поступили в полицию»^{895}.

Полицейские и охранные подразделения, которые иногда имели некоторые «национальные» атрибуты (эмблемы, кокарды и пр.^{896}), по сути, национальными формированиями не являлись. Многие из них не были сформированы по национальному признаку — так, в созданный в конце июня 1941 г. в райцентре Володарск-Волынский отряд «украинской полиции» были включены восемь бывших красноармейцев — по национальности грузины и узбеки^{897}. Характерным фактом, подтверждающим «безнациональный» характер полицейских формирований, является то, что, согласно приказу германского командования от 12 сентября 1942 г., полицейским было запрещено петь народные песни. Вместо них должны были исполняться немецкие песни^{898}.

В то же время по инициативе местных оккупационных властей, при вербовке в некоторые формирования был использован национальный фактор. Так, охранно-карательное подразделение «Осинторфская бригада» (располагалась в пос. Осинторф Витебской области), созданное в мае 1942 г., с июля 1942 г. получило название «Русская национальная народная армия» (РННА) и позиционировалось нацистской пропагандой как ядро «армии освободителей России от сталинского гнета». (В декабре 1942 г. РННА была почти полностью разбита, а часть ее контингента перешла на советскую сторону, после чего РННА была расформирована)^{899}. Подразделение СС «Дружина», получившее традиционное русское название, было сформировано в апреле 1942 г. под командованием В.В. Гиля (бывший подполковник РККА, начальник штаба 29 сд, попал в плен летом 1941 г.)^{900} и дислоцировано в районе г. Невель Полоцкой области^{901}.

Национальный фактор был использован в 1942 г. для вербовки в Эстонии. Когда выявилось, что набор добровольцев малоуспешен, германские власти провозгласили, что эстонцы — это «первый народ, побывавший под советским владычеством, которому предоставлена возможность создать свой собственный легион, сражающийся под эстонским национальным флагом против коммунизма». Оккупантам удалось сыграть на шовинизме определенной части эстонского населения, которая считала, что «превосходит литовцев и латышей — и расово, и в солдатской доблести»^{902}. Однако использование национального фактора во всех перечисленных выше случаях было пропагандистским, и русские, эстонские и другие полицейские и охранные подразделения «национальными» не являлись.

Национальный фактор в деятельности полицейских и охранных подразделений в первый период войны проявился, в основном, в их использовании оккупантами для разжигания национальной вражды на оккупированной территории СССР. Для этого украинских полицейских направляли в Белоруссию, литовцев, латышей и эстонцев — на Украину^{903} и в Белоруссию^{904}. Полицейские отряды, созданные оккупантами, совершили многочисленные преступления против гражданского населения. На Украине Киевский и Буковинский курени (подразделения вспомогательной полиции) занимались уничтожением еврейского населения и пленных красноармейцев^{905}. Деятельность польской полиции была отмечена жестокой расправой с украинским, белорусским, литовским населением^{906}. Крымско-татарские батальоны совершали карательные акции в отношении населенных пунктов, жители которых взаимодействовали с советскими партизанами^{907}. При участии местных коллаборационистов только за первый месяц оккупации Латвии было уничтожено 30 тыс. евреев^{908}.

Несмотря на создание германскими властями в течение первого полугодия оккупации разнообразных полицейских и охранных отрядов, служба представителей народов СССР в вермахте нацистским руководством до конца 1941 г. не была санкционирована. Исключением стали только казаки, по отношению к которым, как уже говорилось, нацистское руководство проводило особую политику. Гитлер одобрил прием казаков в вермахт, в составе которого, кроме уже упоминавшегося подразделения под командованием И.Н. Кононова, были созданы кавалерийские казачьи сотни и полки^{909}.

Тем не менее из-за того, что в германской армии все острее вставала проблема пополнения, уже в первые недели войны, несмотря на запрет Гитлера, командиры частей вермахта самостоятельно принимали решение о привлечении к тыловой службе представителей народов СССР^{910}. Одним из наиболее удобных для вербовки контингентов были советские военнопленные, численность которых к концу 1941 г. составила до 3,35 млн. чел.^{911} Когда летом 1941 г. германское командование освободило часть советских военнопленных, определенное число их было оставлено в вермахте на положении «добровольцев» («Хиви», от «Hilfswilliger»), работавших в качестве конюхов, водителей, поваров, проводников, переводчиков и порученцев^{912}.

К ноябрю 1941 г. некоторые командиры вермахта приняли самовольное решение вооружить «Хиви» и создать из них вспомогательные подразделения, с целью восполнить тыловые части по борьбе с партизанами^{913}. В ГА «Центр», потери которой к этому времени составляли уже 18–20% всего личного состава^{914}, были сформированы первые шесть вооруженных батальонов «Хиви», которые получили название «восточные формирования»^{915}. Их создание вызвало негодование Гитлера, который 10 февраля 1942 г. запретил дальнейшую деятельность в этой сфере. Однако командование частей вермахта пыталось обойти приказ «фюрера». К концу апреля 1942 г. численность «восточных формирований» достигла 200 тыс. чел.^{916}, причем командование на местах нередко скрывало численность «добровольцев» от своего руководства в Берлине^{917}. На фронт были направлены и некоторые ранее созданные полицейские и охранные подразделения — в частности, литовские, латышские, эстонские^{918}и крымско-татарские^{919}.

Для решения задачи по вербовке «добровольцев» среди советских военнопленных использовались нечеловеческие условия их содержания (особенно много советских пленных — около 2,2 млн. чел. — погибло зимой 1941–1942 г.^{920}). По воспоминаниям пленных, вербовка проводилась следующим образом: «Сначала морят голодом… а потом опрашивают, “кто хочет лучше питаться”. Из изъявивших желание “лучше питаться” отбирают тех, кто помоложе и покрепче физически, и заставляют под диктовку писать прошения». Иногда пленным предлагали «вступить в немецкую армию на общих условиях (питание и обмундирование такое же, как и немецким солдатам)». В процессе вербовки оккупанты использовали просчеты политики СССР по отношению к советским военнопленным. В одном из документов, изданных командованием 2 та вермахта 9 февраля 1942 г., говорилось: «Русские военнопленные, убежавшие из немецкого плена и вернувшиеся в Красную Армию, содержатся в специальных лагерях НКВД. Об этом следует… сообщить всем военнопленным. Нужно указать на то обращение, которое ожидает их в руках НКВД». «Добровольцев» также запугивали тем, что их заявления о вступлении в германскую армию якобы направлены «в особые отделы Красной Армии», и поэтому при переходе на советскую сторону их «расстреляют, как изменников»^{921}.

Русский национальный фактор в первый период войны использовался для привлечения «добровольцев», в основном, лишь как средство агитации — например, военнопленным объявляли, что ведется набор в «русский добровольческий корпус, образующийся на территории Польши» (на самом деле такого формирования не существовало). Перед пленными выступали с речами русские эмигранты, которые объявляли, что «создана национальная русская армия». Оккупанты вели пропаганду «конца советской власти» и создания «новой России» — пленным объявляли, что «советская армия уже разбита», и что те из них, кто «откажется вступить в добровольческий корпус, не будут иметь прав в будущей “свободной” России»^{922}. Эта пропаганда была лживой, так как создание «русской армии», воюющей на германской стороне, не предполагалось, как и восстановление «российской государственности».

Хотя идеи о формировании антисоветской «русской армии» муссировались в белоэмигрантской среде (так, во Франции в первые дни войны в качестве добровольцев было зарегистрировано более 1,5 тыс. бывших белых офицеров^{923}), эти начинания в первый период войны не были воплощены в жизнь. Гитлер издал приказ о недопущении русских эмигрантов, как «великорусских шовинистов», в оккупированные области, так как первые, по мнению «фюрера», были «опаснее для Германии, чем коммунисты»^{924}. Тем не менее аналогичные идеи возникли и у командования вермахта. В ноябре 1941 г., в условиях кардинального сокращения людских ресурсов Германии, штаб ГА «Центр» разработал проект создания «русской армии» численностью в 200 тыс. чел., который был направлен Гитлеру. Ответа от «фюрера» получено не было, а в декабре 1941 г. авторы проекта получили выговор от Командующего ОКВ В. Кейтеля^{925}.

Несмотря на то, что германские власти изначально не предполагали сотрудничество с тюркскими и кавказскими народами СССР (приказ РСХА от 17 июля 1941 г. гласил, что «Германии не нужны азиаты, если даже они владеют немецким языком»^{926}), к концу 1941 г. германское руководство изменило свое мнение, осознав необходимость заручиться поддержкой этих народов для борьбы с партизанами в Крыму и осуществления намеченного наступления на Кавказ^{927}. 20 декабря 1941 г. Гитлер дал официальное согласие на создание в германской армии частей («легионов») из числа представителей тюркских и кавказских народов. С декабря 1941 г. по июнь 1942 г. в специальных центрах, расположенных в Польше и на Украине, из бывших военнопленных были сформированы четыре типа «легионов» — «туркестанские» (представители народов Центральной Азии), «кавказско-магометанские» (азербайджанцы, дагестанцы, чеченцы и ингуши), «грузинские» (грузины, осетины, абхазцы, адыгейцы, черкесы, кабардинцы, балкарцы и карачаевцы) и «армянские» (моноэтничные)^{928}. Командирами легионов и их подразделений были как немцы, так и представители «титульной» национальности легиона, либо оба на примерно равном положении^{929}.

Цель создания «легионов» изначально была скорее политической, чем военной — 27 марта 1942 г. министр иностранных дел Германии И. Риббентроп указал, что «использование кавказских воинских частей германской армии произведет глубочайшее впечатление на эти народы, когда они… узнают, что только им и туркестанцам фюрер оказал эту честь». О превалировании политического фактора говорит то, что была установлена предельная численность «легионеров» — 1000 чел. Каждый «легион» был направлен на соответствующий участок фронта: «кавказские» — на Северный Кавказ^{930}, «туркестанские» — на Астраханское направление, с целью последующего их продвижения в Казахстан и Среднюю Азию^{931}. «Легионерам» сообщали, что они получили «права наравне с немецкими солдатами и должны… бороться вместе с вермахтом против большевиков»^{932}. Так, целью создания «Туркестанского легиона» было провозглашено уничтожение советской власти в Средней Азии и создание мусульманского государства под эгидой Германии^{933}.

[34] В конце октября 1941 г. они были переформированы в охранный батальон, который в 1942 г. действовал в Белоруссии против партизан и участвовал в карательных операциях. — См.: Табачник Д.В. Указ. соч. С. 94–95.

[35] «Aizsargi» — лат. «Защитники»; Военизированное ополчение в Латвии в 1919–1940 гг.

[36] «Omakaitse» — эст. «Самооборона»; Добровольная военизированная организация с таким названием существовала в Эстонии в 1917 г.

[37] Ныне — в составе Брянской обл.