Гермиона переживает заново тот самый момент. Чудовищную боль в животе, поджатые пальцы ног, огонь в глотке. Старающаяся держать все под контролем Розамунд, тепло на спине, исходящее от ее тела. Дергающиеся на каждой кочке колени, схватки с интервалом в несколько минут, бесконечная дорога в Мунго.
Наполненный искренним страхом взгляд Северуса в зеркало заднего вида.
И наконец… Момент, когда сердце сжимается.
«… он не плачет…»
Момент, когда легкие отказываются перерабатывать кислород. Мгновение, когда душевная боль заглушает физическую. Их сын умирает еще до своего рождения. Их сын. Малыш, которого они ждут девять лет.
Гермиона не слышит себя, не понимает, что делает.
Она вдыхает и кричит.
Выдыхает и кричит.
Кажется, будто у нее отказывает собственное сердце. Глухие рыдания душат ее, мешая дышать. Она цепляется за шею Северуса из последних сил, а он крепко держит ее, прижимая к себе.
И не позволяя упасть.
— Я люблю тебя, — дрожащим голосом бесконечным потоком шепчет он ей в волосы с крепко зажмуренными глазами, не понимая, как слезы бегут по щекам. — Я тебя люблю, Гермиона, прости, я люблю тебя, это все моя вина, я тебя люблю…
Он чувствует, что у него непомерно сильно дрожат ноги, поэтому опускается вниз, не выпуская ее из объятий, и они сидят на мокрой траве, крепко держась друг за друга. Гермиона воет ему в плечо, выпуская на волю завязанные в узел оглушенные заклинанием чувства, а он все шепчет, шепчет, шепчет-шепчет ей в волосы слова, которые должен был произнести еще несколько месяцев назад.
Серые облака все сильнее плачут.
Кажется, будто сами небеса оплакивают смерть их сына.
Гермиона находит в себе силы расцепить пальцы с его футболки, поднимает тяжелую голову и обхватывает лицо Северуса, прикасаясь к его лбу своим. Дождь уже льет, как из ведра, а они по-прежнему его не замечают.
Он смывает их слезы, старается смыть печаль и глубокую скорбь, прилагая все возможные усилия.
— Не твоя… — едва слышно произносит она, урывая моменты между всхлипами, — не твоя это вина… Северус, — глухо всхлипывает она, глядя ему в глаза, — родной мой…
— Гермиона…
Он гладит ее по волосам, изломив губы в плаксивом оскале, и наконец чувствует, как боль находит выход. Северус глухо всхлипывает.
И впервые за много лет позволяет себе заплакать.
На пороге палаты, тяжело дыша, стоят целитель и магозоолог, не в силах поверить в увиденное. Кажется, словно вся больница Святого Мунго тоже молчит. Замирает. Никто не двигается. Во всех сердцах одновременно появляются одни и те же чувства. Страх. Изумление. Вера в невозможное.
Август опускает ладонь на сердце, шумно выдохнув, и это помогает Рольфу хоть немного вернуться в реальность.
— Я — Рольф, кстати, — едва шевеля языком, произносит он, по-прежнему не отрывая взгляда от двух людей, сидящих в обнимку под дождем.
— Целитель Сепсис, — не своим голосом отзывается Август.
Рольф чуть жмет плечами.
— А, рисоваться званиями будем? — спокойно спрашивает он. — Тогда я — магозоолог Саламандер.
Август сначала никак не реагирует, а затем хмурится, оборачиваясь к новому знакомому.
— Магозоолог?..
Рольф машет рукой.
— Долгая история.