Гермиона чувствует себя так, будто сердце пронизывается сотнями игл. Ох, Мерлин, на свои переживания Гермионе глубоко плевать, потому что теперь она видит, как тяжело ее дочери. Гермиона непроизвольно сводит на переносице брови домиком, едва качнув головой.
— Конечно, — шепчет она. — Конечно, милая…
— Мы можем поехать сразу после завтрака, пожалуйста? — бравада иссякает, в голосе появляется предательски дрожащая нотка.
Гермиона знает, что Дейзи будет ей бесконечно признательна, если она не обратит на это внимания. Она слишком хорошо знает свою дочь, поэтому так и поступает. Она кивает, перехватывая вилку пальцами.
— Хорошо.
— А за руль можно? — не дает себе передышку Дейзи, а сама прекрасно понимает, почему именно.
Она в тишине просто не выдержит. Ее поглотят собственные мысли, пережуют сырой и проглотят без соли. Гермиона видит себя в попытках дочери заглушить звенящую в столовой тишину. Она быстро находится с ответом, чтобы ей было легче.
— Ты же получила права в прошлом году, — чуть жмет она плечами. — Можешь, конечно.
Дейзи немного нервно кивает и сглатывает, снова переминаясь на месте, чтобы сесть удобнее. Гермиона видит ее защитную реакцию так, словно она из плоти, крови и живой материи.
— Хорошо, — отрывисто произносит она. — Теперь мы разобрались со всем, да?
Гермиона опускает взгляд вниз. Нотки в голосе дочери причиняют ей боль.
— Кажется, да, — старается весело отозваться она.
— Тогда приятного аппетита еще раз, — склонившись, нервно тыкает в бекон Дейзи и кладет его в рот, начиная импульсивно пережевывать.
Дейзи нарочно звенит вилкой, немного шаркает подошвами кроссовок по полу и поправляет волосы, только бы создавать хотя бы иллюзию шума. Гермиона копается в тарелке, слушая все это, и у нее сердце разрывается на куски. Ее дочери больно.
Больно от того, что происходит с ее родителями.
Гермиона пытается заставить себя поесть ради Дейзи, смотрит на остывающий желтоватый омлет и горячий бекон, но у нее даже слюна во рту не скапливается. Если в самом начале, едва они сели, она думает, что у нее получится, теперь она в этом не так уверена. Ком слез встает в глотке.
Она на мгновение забывает о своем горе по супругу, вся ее энергия взрывается вокруг печали Дейзи.
И это так сильно ранит ее, так глубоко, безжалостно пускает под кожу когти, что Гермиона не выдерживает вспышки. Зажмурившись, она со звякающим звуком роняет вилку в тарелку и прикладывает ладонь ко рту, едва слышно всхлипнув.
Какой позор, Мерлин, я не могу съесть чертов кусок омлета даже ради дочери.
— Мам, — бросает вилку следом Дейзи и, повернувшись, немного нервно хватает ее за плечи, разворачивая к себе, — мам…
Голос Дейзи дрожит, когда она импульсивно притягивает ее к себе, заключая в объятия. Гермиону потряхивает от всего, что происходит, она обвивает руками дочь и прижимает ее к себе, комкая в пальцах тонкую ткань ее хлопковой светлой футболки.
Гермиона утыкается носом в темные волосы дочери, скрывая плаксивый оскал и зажмуривая глаза.
— Все наладится, — едва слышно и отрывисто произносит Дейзи, поглаживая ее лопатки. — Знаю, что звучит так себе, но я точно знаю это, — она на мгновение замолкает, а после робко выдыхает: — ладно?..
Дейзи сильнее обнимает маму. Так, будто хочет забрать всю ее боль себе. Так, словно от этого зависит ее собственная жизнь.
— Ладно, — отзывается Гермиона, глухо выдыхая ответ в волосы.
И Дейзи понимает, что сейчас скажет слова, которые произносит крайне редко. Обычно она показывает эти слова, но сейчас хочет сказать их вслух.
— Мам, я люблю тебя, — шепчет она.
Гермиона немного судорожно выдыхает, покачиваясь на месте. Ей становится намного легче от того, что Дейзи рядом.
— И я люблю тебя, доченька.
Кажется, Гермиона забывает о том, что полезно иногда поплакать. У нее не было ни единой слезинки с того самого дня в начале апреля, когда следы от ее ногтей отпечатываются на мягкой обивке заднего сидения автомобиля Северуса. Она понимает, что впервые осознанно плачет после случившегося.