— Если ты имеешь в виду долго, то, должно быть, так оно и было, потому что она уже старая. В настоящее время она не слишком сильно подпрыгивает. Но мистер Боудич... Вы знали его? Если вы знаете Радар, вы должны были знать мистера Боудича.»
Она кивнула с той же энергией, и остатки ее рта приподнялись в другой улыбке. У нее было всего несколько зубов, но те, что я мог видеть, были поразительно белыми на фоне ее серой кожи.
— Арийец.
— Эдриан? Эдриан Боудич?
Она кивнула так сильно, что едва не вывихнула шею.
— Но вы не знаете, как давно он был здесь?
Она посмотрела на небо, затем покачала головой.
— Радар тогда был молода?
— Ху-хи.
— Щенок?
Снова кивание.
Она взяла меня за руку и потащила за угол. (Мне пришлось нырнуть под другой ряд болтающихся ботинок, чтобы не быть не зацепиться за веревку.) Вон там был клочок земли, который был прекопан и разгребен, как будто она собиралась что-то посадить. Там же стояла маленькая ветхая тележка, опирающаяся на пару длинных деревянных ручек. Внутри лежали два холщовых мешка, из которых торчали зеленые штуковины. Она опустилась на колени и жестом попросила меня сделать то же самое.
Так мы смотрели друг на друга. Ее палец двигался очень медленно и нерешительно, когда она писала в грязи. Она сделала паузу раз или два, я думаю, вспоминая, что было дальше, затем продолжила.
— ш гуд лиф
А затем, после более продолжительной паузы:
— ?
Я задумался над этим и покачал головой. Женщина встала на четвереньки и снова издала свой вариант лая. Тогда я понял это.
— Да, — сказал я. — У нее была очень хорошая жизнь. Но теперь она старая, как я уже сказал. И у нее не... не все так хорошо.
Тогда это настигло меня. Не только Радар и не только мистер Боудич, но и все остальное. Дар, который был бременем, которое я должен был нести. Разлагающихся тараканов и то, что дом под номером 1 «Сикамор» был разорван на части, вероятно, человеком, убившим мистера Генриха. Чистым безумием быть здесь, стоя на коленях в грязи с почти безликой женщиной, которая собирала обувь и развешивала ее на перекрещивающихся бельевых веревках. Но прежде всего это была Радар. Думая о том, как она иногда с трудом вставала утром или после дневного сна. О том, как она иногда не съедала всю свою еду, а потом бросала на меня взгляд, который говорил: «Я знаю, что должна этого съесть, но я не могу». Я начал плакать.
Продавщица обуви обняла меня за плечи и прижала к себе.
— О'кей, — сказала она. Затем, сделав над собой усилие, она полностью прояснила ситуацию. -Хорошо.
Я обнял ее в ответ. От нее исходил запах, слабый, но приятный. Я понял, что это был запах маков. Я выплакал это большими влажными рыданиями, и она обняла меня, похлопывая по спине. Когда я отстранился, она не плакала – возможно, она и не могла, – но полумесяц ее рта был повернут вниз, а не вверх. Я вытер лицо рукавом и спросил, научил ли ее мистер Боудич писать или она уже знает, как это делается.
Она положила свой серый большой палец рядом с двумя первыми пальцами, которые были как бы склеены.
— Он тебя немного научил?
Она кивнула, затем снова что-то написала на земле.
— френс
— Он тоже был моим другом. Он скончался.
Она склонила голову набок, пряди волос упали на плечи ее платья.
— Умер.
Она прикрыла свои щелевидные глаза — самое чистое выражение горя, какое я когда-либо видел. Затем она еще раз обняла меня. Она отпустила его, указала на обувь на ближайшей полке и покачала головой.