Земляной пол сменился каменным. К булыжникам, на самом деле, как в старых фильмах на TCM о Лондоне в девятнадцатом веке. Теперь шорох раздавался прямо у меня над головой, и я выключил свет. Кромешная тьма снова заставила меня испугаться, но я не хотел оказаться в облаке летучих мышей. Насколько я знал, они могли быть летучими мышами-вампирами. Маловероятно в Иллинойсе... За исключением того, что на самом деле я больше не был в Иллинойсе, не так ли?
Мистер Боудич сказал, что я прошел по меньшей мере милю, поэтому я считал шаги, пока не сбился со счета. По крайней мере, я не боялся, что мой фонарик выйдет из строя, если он мне снова понадобится; батарейки в длинноствольном фонарике были свежими. Я продолжал ждать рассвета, всегда прислушиваясь к мягкому порханию над головой. Были ли летучие мыши действительно такими же большими, как канюки-индюки? Я не хотел этого знать.
Наконец я увидел свет – яркую искру, как и сказал мистер Боудич. Я пошел дальше, и искра превратилась в кружок, достаточно яркий, чтобы оставлять остаточное изображение на моих глазах каждый раз, когда я закрывал их. Я совсем забыл о легкомыслии, о котором говорил мистер Боудич, но когда меня осенило, я точно понял, о чем он говорил.
Однажды, когда мне было лет десять или около того, мы с Берти Бердом сделали себе гипервентиляцию[132], а потом крепко обнялись, чтобы посмотреть, не потеряем ли мы сознание, как утверждал один друг Берти. Никто из нас этого не сделал, но я весь поплыл и упал на задницу, как в замедленной съемке. Это было похоже на то. Я продолжал идти, но чувствовал себя как воздушный шар с гелием, подпрыгивающий над моим собственным телом, и если бы веревка лопнула, я бы просто уплыл.
Потом это прошло, как и сказал мистер Боудич. Он сказал, что есть граница, и на этом все. Я оставил «Покой часового» позади. И Иллинойс. И Америка. Я был в Другом.
Я добрался до отверстия и увидел, что потолок над головой теперь был земляным, с тонкими усиками корней, свисающими вниз. Я нырнул под несколько нависающих виноградных лоз и вышел на пологий склон холма. Небо было серым, но поле — ярко-красным. Маки раскинулись великолепным покрывалом, простиравшимся влево и вправо, насколько я мог видеть. Тропинка вела сквозь цветы к дороге. На дальней стороне дороги еще больше маков тянулось примерно на милю к густому лесу, заставляя меня думать о лесах, которые когда-то росли в моем пригородном городке. Тропинка была еле заметна, но дорога — нет. Она была грунтовой, но широкой, не колея, а магистраль. Там, где тропинка соединялась с дорогой, стоял аккуратный маленький коттедж, из каменной трубы которого поднимался дым. Там были бельевые веревки с подвешенными на них вещами, которые не были одеждой. Я не мог разобрать, что это было.
Я посмотрел на далекий горизонт и увидел очертания большого города. Дневной свет туманно отражался от его самых высоких башен, как будто они были сделаны из стекла. Зеленое стекло. Я читал «Волшебника страны Оз» и видел фильм, и я узнал Изумрудный город, когда увидел его.
Тропинка, ведущая к дороге и коттеджу, была длиной около полумили. Я дважды останавливался, один раз, чтобы оглянуться на дыру в склоне холма – она выглядела как вход в маленькую пещеру, с этими виноградными лозами, свисающими над входом, – и один раз, чтобы посмотреть на свой мобильный телефон. Я ожидал сообщения ОБ ОТКАЗЕ В ОБСЛУЖИВАНИИ, но даже его не получил. Мой айфон вообще не включался. Это был просто прямоугольник из черного стекла, который здесь пригодился бы в качестве пресс-папье, но ни для чего другого.
Я не помню, чтобы чувствовал себя ошеломленным или пораженным, даже при виде этих стеклянных шпилей. Я не сомневался в своих чувствах. Я мог видеть серое небо над головой, низкие облака, которые предполагали, что дождь не за горами. Я слышал, как что-то растущее шуршит у меня под ногами, пока я шел по узкой тропинке. Когда я спускался с холма, большинство зданий города исчезли из виду; я мог видеть только три самых высоких шпиля. Я попытался угадать, как далеко это было, и не смог. Тридцать миль? Сорок?
Лучше всего пахли маки, похожие на какао, ваниль и вишню. Если не считать того, что я уткнулсяь лицом в мамины волосы, чтобы вдохнуть ее аромат, когда была маленькой, это был самый восхитительный аромат, который когда-либо украшал мои обоняния. Руки опущены. Я надеялся, что дождь прекратится, но не потому, что не хотел промокнуть. Я знал, что дождь усилит этот запах, и его красота может убить меня. (Я преувеличиваю, но не так сильно, как вы могли бы подумать.) Я не видел кроликов, больших или маленьких, но я слышал, как они прыгают по траве и цветам, а однажды, на несколько секунд, я увидел высокие уши. Еще было слышно стрекотание сверчков, и я подумал, не большие ли они, как тараканы и летучие мыши.
Когда я приблизился к задней части коттеджа – деревянные стены, соломенная крыша – я остановился, ошеломленный тем, что теперь мог разглядеть. На перекрещивающихся веревках позади коттеджа и по обе стороны от него висели ботинки. Деревянные, парусиновые, сандалии, тапочки. Одна линия прогнулась под тяжестью замшевого ботинка с серебряными пряжками. Был ли это семимильный бутс, как в старых сказках? Мне это определенно показалось похожим на одно из них. Я подошел ближе и протянул руку, чтобы дотронуться до него. Она была мягкой, как масло, и гладкой, как атлас. Создан для дороги, подумал я. Создан для Кота в сапогах. Где же другой?
Словно вызванная этой мыслью, задняя дверь коттеджа открылась, и оттуда вышла женщина со вторым ботинком в руке, пряжки которого поблескивали в мягком свете этого белоснежного дня. Я знал, что она женщина, потому что на ней было розовое платье и красные туфли, а также потому, что пышная грудь выпирала из лифа платья, но ее кожа была грифельно-серой, а лицо жестоко деформировано. Это было так, как если бы ее черты были нарисованы углем, и какое-то злое божество потерло по ним свою руку, размазывая и размывая их почти до неузнаваемости. Ее глаза превратились в щелочки, как и ноздри. Ее рот представлял собой безгубый полумесяц. Она заговорила со мной, но я не мог разобрать, что она говорила. Я думаю, что ее голосовые связки были такими же размытыми, как и ее лицо. Но безгубый полумесяц безошибочно был улыбкой, и было ощущение – вибрация, если хотите, – которое говорило, что мне абсолютно нечего ее бояться.
— Хизз, хизз! Аззи? Эрн? — Она дотронулась до ботинка, висевшего на веревке.
— Да, очень мило, — сказал я. — Ты меня понимаешь?
Она кивнула, а затем сделала жест, который я хорошо знал: круг из большого и указательного пальцев, что означает «о'кей-доки» почти во всем мире. (За исключением, я полагаю, некоторых редких случаев, когда имбецилы демонстрируют это, чтобы означать, что правят белые.) Она издала еще несколько шипящих звуков, а затем указала на мои теннисные туфли.
— Что?
Она сорвала ботинок с веревки, где он удерживался двумя деревянными прищепками, старомодными, у которых нет пружин. Держа ботинки в одной руке, другой она указала на мои теннисные туфли. Затем вернулась к ботинкам.
Может быть, спрашивал, не хочу ли я их поменяться.
— Я испытываю искушение, но они мне подходят по размеру.
Она пожала плечами и повесила оба ботинка на вешалку. Другие туфли – и единственная зеленая атласная туфелька с загнутым носком, как у калифа, — качались и поворачивались на неуверенном ветру. Глядя на это почти стертое лицо, я почувствовал легкое головокружение. Я продолжал пытаться увидеть ее черты такими, какими они были раньше. И мне это почти удалось.
Она подошла ближе ко мне и понюхала мою рубашку своим узким носиком. Затем она подняла руки к плечам и замахала ими в воздухе.
— Я этого не понимаю.
Она подпрыгнула на ногах и издала звук, который, если добавить к тому, как она обнюхала меня, прояснил ситуацию.
— Вы имеете в виду Радар?
Она кивнула достаточно энергично, чтобы ее редеющие каштановые волосы взметнулись. Она издала звук «жужж-жужж-жужж», который, я думаю, был ближе всего к «гав-гав-гав».
— Она у меня дома.
Она кивнула и положила руку на грудь над сердцем.
— Если ты имеешь в виду, что любишь ее, то я тоже, — сказал я. — Когда вы видели ее в последний раз?
Продавщица обуви посмотрела на небо, казалось, что-то прикидывая, затем пожала плечами.
--Лон.
[132] Гипервентиляция (от др.-греч. ὑπέρ — над, сверху + лат. ventilatio — проветривание) — интенсивное дыхание, которое превышает потребности организма в кислороде. Различают гипервентиляцию как симптом заболевания и гипервентиляцию в дайвинге (контролируемую и неконтролируемую).