Египетский роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В кибуце Эйн-Шемер в начале пятидесятых Чарли был почти что царем. У него хранилась тяжелая связка ключей от всех складов кибуца, а кроме того, он имел право заходить в конюшни. Ему нравилось вывести лошадь и прокатиться на ней, не слишком быстро и, конечно, не по асфальту, чтобы животное не поскользнулось. Он увиливал от черной работы, за исключением инспекции склада, конюшен, а иногда и сельских работ, которые ему нравились, – и вместо этого готовил в кибуце пикантную еду, пока однажды после бурного выяснения отношений между «египтянами» и старожилами кибуца «поляками» не было решено, что блюда не должны быть такими острыми, а если «египтянам» уж очень хочется, пусть сами добавляют себе в тарелки пряности, купленные Чарли в Ум-эль-Фахме.

Члены «египетского ядра» считались в кибуце рабочими лошадками, они трудились в две смены, утром и вечером. Юноши работали на тракторах Ди-2, Ди-4 и Ди-6, а кроме того, и юноши и девушки без передышки занимались удобрением почвы, жатвой, дойкой, кормлением птицы, изготовлением компоста, а некоторые работали и вне кибуца, прокладывая новые дороги в новой стране. Как-то раз Бруно заблудился в Негеве на тракторе Управления общественных работ и случайно пересек границу с Египтом, но его тут же обнаружили и вернули.

Жизнь бурлила. Вечерами члены «египетского ядра» дискутировали с другими кибуцниками, дискуссии заканчивались голосованием: является ли кибуцное движение ядром пролетариата, станет ли оно авангардом, который поведет городских и заводских рабочих к социалистической революции в Стране Израиля, и когда это произойдет. Обсуждения сопровождались криками до небес и продолжались до поздней ночи.

«Египтяне» постепенно превращались в кибуцников, и, превращаясь в кибуцников, они все активнее участвовали в дурацких дискуссиях, раздиравших кибуцное движение. В своей наивности они слишком серьезно относились к свободе мнений и взглядов и не предвидели, что этническую группу сурово накажут, если она проголосует за, когда кибуц получил от национального движения инструкцию голосовать против.

Мятежных «египтян», которые таким образом не подчинились Национальному кибуцному движению, отстранили от работы. Вита, Бруно, Лизетта и Лазар Гуэта ворвались в секретариат и потребовали разъяснений, что означает эта «идеологическая чистка». Их голосование выражало всего лишь свободу взглядов и космополитизм, а отнюдь не отсутствие преданности кибуцу или государству.

Но ничто не могло их спасти. Старожилы постановили: «советские египтяне» впали в левый уклон и идут за «Солнцем народов», а потому их следует отстранить от работ в кибуце. Намек был ясен.

Он был ясен и «египтянам», которые взбунтовались против такого решения. Лазар объявил однодневную голодовку всех членов «египетского ядра». Быть может, им казалось, что они на Красной площади и на них устремлены взоры пролетариев всего мира, но для кибуца они остались просоветским антисионистским подпольем. Теперь уж дело дошло до открытого мятежа, а мятеж следует подавить в зародыше, безотлагательно.

Короче говоря, «египтянам» не удалось напугать старожилов. Был создан комитет по изгнанию, в который вошли двое: двухметровый верзила Михке, ответственный за садовые работы, и невысокий Игнац, работавший в поле. На заседание прибыли четверо представителей от подлежащих изгнанию. Они стояли на своем, пытались бороться. Им все еще казалось, что есть смысл спорить, попытаться разъяснить комитету: голосование было направлено исключительно против американского империализма (хотя и то правда, что сионизм порой склоняется к нему), и «египтяне» не представляют никакой угрозы ни для кибуца, ни для государства. Напротив, они обеспечивают столь необходимую рабочую силу, именно ради этого они покинули Египет: чтобы приносить пользу в кибуце.

Но комитет по изгнанию создавался не для того, чтобы отменить изгнание. После краткого и пристрастного обсуждения он занялся практическим вопросом о процедуре выдворения. Посоветовавшись с третьим ответственным лицом, Майтеком, Михке и Игнац постановили, что каждый отверженец получит матрас, постельное белье, несколько предметов из своей комнаты и сто пятьдесят фунтов. Из Египта они вывезли больше, но когда они покидали кибуц, бывшие товарищи перерыли их вещи: а вдруг прихватят какую-нибудь чашку или еще что-нибудь без особого разрешения.

Яков Рифтин, левый активист из кибуца, который вел за собой «египтян», сам был последователем Моше Снэ[11], именем которого потом будут называть улицы, не вспоминая о его просоветской позиции и о том, что он передавал Советам не предназначенную для разглашения информацию. Рифтина, в отличие от «египтян», из кибуца не изгнали, только заставили помалкивать.

Изгнание, которое Вита назвал серьезной ошибкой, превратило «египтян» в горожан с новыми жизненными навыками. Многие из поселившихся в Тель-Авиве или даже в Холоне смогли хорошо устроиться. У других проявился посттравматический синдром. Напряженный ритм большого города и необходимость тяжело работать, чтобы сводить концы с концами, вызывали нервный тик, особенно в области шеи. Бедолаги запрокидывали голову – затем снова наклоняли ее вперед, захлебисто кашляли и сплевывали, непроизвольно мотая головой теперь уже из стороны в сторону, словно в знак несогласия.

Нет, не они хозяева этой земли. Им лучше заткнуться и обмениваться мыслями только друг с другом – и то не на иврите, – сидя на солнечных балконах, над которыми постепенно сгущается тьма.

Глава 5

Тантура

Единственная Дочь всегда повторяла: «Дни мои сочтены».

У нее были страшные боли. Теперь она от них избавилась, думала Старшая Дочь, стоя у ее тела. Она вошла в палату Единственной Дочери, чтобы забрать ее большую сумку и вещи, и, бросив взгляд на обожаемую двоюродную сестру, заметила, что у той волосы все еще завязаны в хвост. Она слегка потянула за хвост, потом сказала себе: «Черт, она умерла, она ничего не чувствует», – и потянула сильнее, но все-таки осторожно. Она суетилась у тела Единственной Дочери, словно они все еще там, на улице Маттафии-первосвященника, как когда-то в семидесятые, а не в больнице «Ихилов», в начале двухтысячных. Единственная Дочь была мертва. Больше ничего нельзя сделать.

В больнице принято оставлять тело на два часа в палате за ширмой, а потом приходит санитар и увозит его в морг. Через полтора часа после смерти Единственной Дочери в терапевтическое отделение вошел ее отец Вита с букетом цветов. Старшая дочь и Амация, муж Единственной Дочери, ждали его и бросились навстречу, чтобы не дать ему войти в палату. «Несчастье, случилось несчастье!» – сказали они хором, а он спросил: «Какое несчастье?» Они молчали и ждали, пока он поймет сам. Он понял и тут же сказал: «Теперь она умрет», – имея в виду Адель.

Но Адель умерла не так быстро. Она только стала ходить на бесконечные медицинские проверки, чтобы у нее нашли неизлечимую болезнь, и это объяснило бы ее самочувствие. Она не упустила ни одной проверки и всюду ездила на такси в сопровождении мужа, Виты, всецело преданного своей миссии. Но результаты всякий раз были нормальными, врачи говорили, что она физически здорова, и прописывали разные таблетки от депрессии. Она отказывалась их глотать и принимала лишь полтаблетки вабена против тревоги и бессонницы.

Раз в три недели, поздним утром, Адель и Вита ездили на могилу дочери в Кирьят-Шауле. Постоянный водитель отвозил их и потом ожидал неподалеку, на узкой дорожке между тесно расположенными могилами, не выключая мотора, чтобы работал кондиционер. Они приезжали общаться с Единственной Дочерью, но Вита не произносил ни слова, потому что был уверен, что говорить не с кем, а Адель упорно говорила с ней, рассказывая хорошие и плохие новости, чтобы та была в курсе. Вита стоял рядом, наготове: если Адель рухнет, он позовет водителя на помощь, они отнесут ее в машину и поедут прямо в больницу.

Он всегда был деятельным, особенно по сравнению с женой и дочерью. Когда Единственная Дочь еще была жива и у нее был тяжелый период в жизни, он говаривал ей: «Вперед, вперед, на Килиманджаро» или: «Вперед, на Эверест».

Адель часами рыдала на могиле. Вита ворчал и покачивал головой из стороны в сторону. Потом помогал жене убирать могилу и попутно ссорился с ней из-за всякой ерунды. Давило в груди – он знал, что ожидает его дома: плач на весь день, до отвращения к жизни.

Однажды, лет за семь до своей смерти – наверное, ровно в двухтысячном, – Единственная Дочь Виты и Адели спросила Старшую Дочь Чарли и Вивиан, не хочет ли та поехать с ней в Тантуру. Вита и Адель отдыхали в Тантуре с внучками, Левоной и Тимной, двумя дочерьми Единственной Дочери, и мать решила их проведать.

Когда Старшая Дочь была еще подростком, Единственная Дочь добивалась для нее разрешения посещать гостиницы или пансионаты, где она жила, потому что знала: Старшая Дочь в такие места сама не попадет. К примеру, однажды она тайком провела ее в какое-то прилегавшее к пляжу медучреждение в Ашкелоне для нуждавшихся в особой диете. Другая подруга Единственной Дочери даже осталась там на ночь.

Да, Единственная Дочь была для Старшей Дочери светом в окошке и важнейшей связью с жизнью. Старшая Дочь так многому у нее научилась – и простым вещам, ведь та была на пять лет старше, и убежденности, что от судьбы можно убежать, если хватит куража и отчаянности.

В тот день Старшая Дочь растрогалась, потому что ей еще ни разу не предлагали поехать в Тантуру, никогда она там не бывала.

Несмотря на цвет волос родителей, обе они выросли блондинками: наверное, сказывались гены предыдущих поколений. Светлый цвет волос прекрасно скрывал египетское происхождение и давал им преимущество даже перед темноволосыми ашкеназскими одноклассницами в начальной и старшей школе. В некоторые периоды жизни они казались скорее родными сестрами, чем двоюродными. Каждую пятницу в доме родителей Единственной Дочери они вместе с ее отцом Витой смотрели по единственному каналу телевидения еженедельный фильм на арабском, потому что там разрешалось его смотреть с нормальным звуком, а в доме Старший Дочери под строгим контролем Вивиан звук надо было сильно приглушать.

В семидесятые годы они поднимались загорать на крышу дома на улице Йеуды Маккавея, предварительно осветлив волосы, чтобы стали блондинистее. Единственная Дочь знала, как сделать цвет волос естественным, и ловко обрабатывала их перекисью водорода и каким-то синеватым порошком, порекомендованным аптекарем.

Старшая Дочь ей завидовала, потому что сама выглядела анорексично, кожа да кости, а вот Единственная Дочь была прекрасна, женственна, изящна, умна, забавна, жизнерадостна и шаловлива. Из-за диабета ее не призвали в армию, но она проявила патриотизм на иной лад, подружившись с несколькими новоиспеченными генералами, получившими звания после войны Судного дня. Это раздосадовало Старшую Дочь, и на нервной почве она еще больше схуднула, но этого не заметил никто, кроме военной комиссии, которая велела ей набрать три килограмма, иначе не призовут.

Машину до Тантуры пришлось вести Старшей Дочери, она к тому времени уже была более энергичной в этой паре. С годами Единственная Дочь чувствовала себя все хуже. Юность осталась позади, а юношеский диабет усугублялся. Похоже, так уж устроена эта болезнь: она продолжается, когда и детство проходит, и молодость, но при этом словно консервирует некоторые признаки отрочества: склонность к шалостям, необъяснимую жизнерадостность, любопытство, авантюризм – и терзает физической и душевной мукой.

Ревматические боли повсюду, где ни прикоснись. На ногах незаживающие раны, глаза тоже плохи, но пока она еще сохранила зрение и даже читала.

Днем анорексия, ночью булимия. Худая и слабая, передвигающаяся с палкой, она по-прежнему была красива, но теперь ее красота стала совсем другой, не такой, как в молодости. Черты лица заострились, карие глаза сидели глубже.

[11] Моше Снэ (1906–1972) – израильский политический деятель, радикальный противник сотрудничества с англичанами, одно время входил в число лидеров израильских коммунистов. Впоследствии способствовал расколу партии, чтобы отмежеваться от проарабской партии Вильнера. По ставшим известными в 1996 г. документам Снэ и его соратник, упомянутый выше Яков Рифтин (1907–1978), работали на КГБ СССР. – Примеч. ред.