Египетский роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все планы порушила любовь к прекрасному и благородному Вите. Усердный и преданный активист «Га-шомер га-цаир» в Каире, проповедник равенства и братства обещал Адели верность до гроба, если она присоединится к нему в Израиле, куда он страстно стремился. Так Адель оказалась в Израиле и начала строить свою жизнь здесь.

Еще подростком она поняла, что Вита человек необыкновенный, редкий, ради него стоило отказаться от любых правил и пропитаться любыми идеалами, лишь бы завоевать его сердце.

Когда отец Адели женился на ее матери, ашкеназке из Германии, сефардская семья отреклась от него. Отец умер, едва Адели исполнилось два месяца, а теперь у нее самой настоящий чистокровный сефард. Эдипов комплекс, или как его. Адель знала о семейной истории Виты больше, чем Вивиан о семье Чарли. История-то была та же самая, но Чарли никогда ничего не рассказывал, семейные корни его мало интересовали. А Вита снова и снова пускался повествовать о своих предках.

В пору изгнания евреев из Испании семеро братьев после долгих мытарств сели на корабль, а потом перешли на другой корабль, и, скорее всего, потом еще на один, и наконец добрались до порта Газы, где и поселились. Праотцы Виты боролись с саббатианцами[5] и после того, как удалось их победить, рабби Шмуэль Кастиль построил в Газе первую синагогу.

Хотя Адель ничего не знала о саббатианцах, пока не услышала о них из уст своего любимого Виты, она сразу же признала историческую истину. Будущий химик с научным складом ума, она уважала факты и никогда не кривила душой. А если не оставалось выбора и надо было солгать, тут же меняла тему.

Романтическая история о семи братьях, изгнанных из Испании и переходящих с корабля на корабль, пока не добрались до берега Газы, да и сам Вита, пышноволосый, смуглый от природы, с медным оттенком загара (признак светлой пигментации в роду), Вита и его беззаветная преданность – все это покорило Адель. Она знала: на руках у нее козырь, которого хватит на всю жизнь.

Ради его уверенных и убедительных речей, ради обещания защищать ее от всего на свете она забыла о Сорбонне и о Париже – но не о химии. Если понадобится заползти под брюхо к корове и подоить ее, она ляжет на солому, подоткнет под спину чистую подушку в наволочке с цветочками, вышитыми маминой рукой. Она будет лежать там, среди репатрианток из Румынии, которых она не переносит, и дергать коровье вымя голыми руками, потому что в перчатках не получается извлечь ни капли молока. Только незащищенными пальцами, невзирая на завещанные мамой правила немецкой гигиены.

– Ни то ни другое, – ответила Адель на вопрос раввина из Пардес-Ханы, который явился в общежитие «египетского ядра» кибуца Эйн-Шемер, чтобы сочетать Адель браком с ее Витой. «Мой Вита» – именно так чувствовала Адель! Одновременно женились еще шесть пар, и вовсе не каждая невеста могла сказать «мой» о своем женихе, но большинство все-таки могли. Раввин привез одно кольцо для всех, которое переходило от одной пары к другой.

Раввин повторил вопрос. Адель учила иврит в кибуцном ульпане[6] и прекрасно поняла, что он спросил – сефардка она или ашкеназка.

– Ни то ни другое, – повторила Адель, а потом сказала: – Я знаю, что отец умер, когда мне было два месяца.

Раввин принялся расспрашивать: девичья фамилия матери, полное имя отца – и выяснил, что Адель сефардка по отцу и ашкеназка по матери, происходившей из Германии.

Через неделю после свадьбы Виту вдруг перевели на дойку. Адель встревожилась: она знала доярок из «румынского ядра». Для нее женская красота определялась белизной кожи, а румынки были светлее, то есть красивее, чем она. Им было по шестнадцать – семнадцать лет, Вита будил их утром, если они не просыпались сами, примадонны этакие. А если они не просыпались от стука в дверь, он имел право отворить дверь, войти в комнату и легонько их потрясти.

Адель никак не могла понять, что за нравы такие в кибуце? Женатый мужчина входит в комнату, где спят девушки, здоровые, все, как говорится, при них, и он их трогает, чтобы разбудить и отправить в коровник?

Когда кончалась дойка, у Виты начиналась пастушеская смена. И лишь тогда, когда Вита оставался наедине с животными, Адель могла позволить себе спокойно вздремнуть.

Вите жизнь на новом месте нравилась, но Адель мучилась и не видела конца кибуцным тяготам. Ей приходилось носить уродливую одежду, выданную на складе, а Нина или Хигеле носили платье, что Адель купила во Франции, где они провели несколько недель на «тренировочной» ферме в Ла-Рош, между Парижем и Дижоном, прежде чем добрались до этой дыры в Израиле. Нине платье очень шло, а на Хигеле висело: Хигеле лопает все подряд, но остается тощей, как жердь. Может, это оттого, что она болтает без умолку.

Платье прибыло в Израиль в Аделином чемодане. Уже в кибуце, когда пришлось разделить имущество с товарищами, Адель сражалась именно за чемодан, а не за его содержимое. В бараке «египетского ядра» из-за чемодана разгорелись жаркие споры. В тот день заседание вела дылда Лизетта, девица очень радикальная насчет общности имущества. Адель билась за чемодан, как будто он из чистого золота, как будто в мир не пришел социализм, но дылда Лизетта дала ей отпор с яростным сталинистским пылом.

Это был твердый, красивый кофр, обтянутый клетчатой тканью. В открытом виде он превращался в шкафчик со множеством полочек и ящичков с восхитительными прозрачными, словно бриллиантовыми, ручками. Чемодан был очень дорог Адели, ведь она вместе с мамой укладывала в него вещи перед отъездом на ту ферму в Ла-Рош.

Адель никак не могла взять в толк, с какой стати Лизетта прицепилась к чемодану. Они ведь уже в кибуце, и должны прожить здесь лет пятьдесят – шестьдесят, верно? Так какое Лизетте дело до чемодана, который Адель сохранит в память о маме? Она же никуда больше не уедет в ближайшие пятьдесят – шестьдесят лет!

Через день Лизетта организовала голосование: кто за и кто против личного чемодана. Она подобрала доводы, на которые Адель не сумела возразить. Лизетта умела говорить красиво, с выразительными интонациями, могла даже стукнуть кулаком по столу; Адель же была не оратор: будущий химик может справиться с множеством пробирок, а не с множеством слов.

Она не сердилась на Виту за то, что его не было на обсуждении чемодана: он тогда работал на прокладке шоссе в Негеве. Тот редкий случай, когда Адель боролась одна против всех. Правда, на голосование Вита успел. Там были все: Вивиан, Чарли, Роза, Барбара, Анриетта, Лизетта, Одетта. Чтобы сохранить чемодан, Адели не хватило одного голоса, и она, конечно, не знала, чьего именно, потому что голосование было тайным.

Это случилось в 1951 году. Через год и несколько месяцев все кибуцы национальной организации «Га-кибуц га-арци» устроили то, что называлось иностранным словом «референдум», – тогда для этого еще не придумали термина на иврите. На повестке дня стоял вопрос об отношении членов кибуца к пражским процессам: большинство подсудимых на этих показательных процессах в Чехословакии были евреи. Их обвиняли в троцкистско-сионистско-титовском заговоре, в служении американскому империализму. Члены левого крыла кибуцного движения верили обвинениям и поддерживали процессы. Среди них оказались и некоторые члены «египетского ядра»: коммунисты, преданные Сталину, «Солнцу народов», были убеждены в существовании троцкистско-сионистско-титовского заговора в пользу Америки, хотя в том числе арестовали и двух приехавших в Прагу израильтян, одного даже из руководства «Га-кибуц га-арци». Их также обвиняли в шпионаже против Советского Союза. Члены «египетского ядра» решили, что будут голосовать по своему усмотрению. Одни отстаивали свободу идей, другие преданность партии и Сталину, третьи ухитрялись совмещать оба принципа. Они не знали, что их ожидает.

Вскоре те, кто проголосовал в поддержку пражских процессов, были вынуждены покинуть кибуц, где прожили уже три года и собирались остаться до конца своих дней. В автобус, что вез изгнанников на центральную автобусную станцию Хадеры, вместилось двадцать три члена «египетского ядра», поддержавших пражские процессы, и почти шестьдесят их товарищей, присоединившихся из солидарности, но Чарли там не было. Всякий, кто помнит размеры тогдашних автобусов, поразится: небывалое дело, чтобы столько человек набилось в один автобус. Адель поднялась в салон одной из первых. Обернувшись, она увидела дылду Лизетту, коротко и неряшливо постриженную, с тем самым чемоданом в руке. Вне себя от ярости, Адель накинулась на нее:

– Поздравляю с обновкой.

Лизетта горько усмехнулась:

– Это я вечером сама постриглась, а Джо сзади подровнял. Как получилось – ничего?

– Я бы сходила к парикмахеру, убрать, где торчит, – сказала Адель и добавила: – Я о чемодане.

– А, чемодан. – Вот же дылда эта Лизетта, под метр восемьдесят. – Внутри все раздолбано. Не знаю, что с ним делали. Наверное, поставили в детском доме[7] как шкафчик для игрушек.

– В детском доме? – ужаснулась Адель.

Они говорили по-французски.

– Нас вышвырнули из кибуца, потому что мы нарушили идейное единство, а ты жалуешься, что твой чемодан стоял в детском доме! – рассердилась Лизетта. – Адель, очнись. Хватит в облаках витать!

[5] Движение последователей Шабтая Цви, лжемессии, принявшего ислам (XVII в.).

[6] Курсы по изучению иврита для новых репатриантов.

[7] Дети в кибуцах с самого младенчества жили в детском доме под надзором воспитателей, отдельно от родителей.