— А что же в тот раз не кончил?
— За кореша боялся, продал бы он меня — слабый человек.
— Врешь ведь. Стрелял в меня. Испугался, поди, ведь первым мир запросил — первым встал из-за куста.
— Пугаться нам нечего: жить мало осталось.
— И все-таки не попадайся мне, все твои охоты прекращу сразу, — заключил я наш затянувшийся разговор.
Черт возьми, какая же бессильная ярость находит иногда на человека, когда видит он рядом с собой пакость, подлость, грязь и не может ничего поделать. Только составить акт, только вещественные доказательства. И как много надо иметь всего чистого внутри себя, чтобы не сдаться грязи, пакости, не смириться, не махнуть рукой, а стоять под ружьями и все-таки ждать, когда придет конец всякому разбойному делу…
Честно скажу, нервы мои сдавали. И никто не просил меня браться за это дело, никто не платил мне за мои встречи в лесу с разбойными стрелками никаких денег. Хотелось порой все это бросить, отступиться, забыть врагов, забыть угрозы и просто бродить по лесу, слушать птиц, встречать зверей, радоваться солнцу, весенней капели, первым лужам, первым цветам, первому желтому листу и слушать свист утиных осенних крыльев. Но кто остановит грязь, кто укротит подлость, если все мы будем только любоваться небом, лесом и глубокой водой озер?
Первые мои дни на Логмозере большой радости не принесли. Над озером шла осенняя перелетная утка, и за этой уткой гонялись по запретному для охоты озеру быстрые моторные лодки. Появлялись эти лодки вдруг, врывались в самую стаю, гремели гулкие дуплеты, падали утки, уток поспешно собирали, и лодки куда-то уносились.
Номера в то время на лодки еще не ставили, и определить, кто из стрелков колотит перелетную утку, мне было трудно. Но были у меня в Шуе свои верные друзья, им-то и описывал я каждую лодку, промышлявшую на Логмозере, называл марку мотора. Мои друзья точно устанавливали, кто именно охотится за уткой, имена браконьеров мне не называли, но по моей просьбе передавали отчаянным стрелкам, что озеро бережет писатель и дело может окончиться плохо. Так и вели мы эту игру-молчанку через доверенных лиц. И очень скоро набеги на Логмозеро прекратились, и на будущий год забылись и совсем, хотя ни одного штатного инспектора, ни одной патрульной бригады на своем озере я за два года жизни так и не видел.
На Шуйские поля тоже пришел порядок, и «зеленая зона» столицы Карелии одержала еще одну победу…
Подходил к концу пятый год моей жизни в Карелии, пятый год существовала «зеленая зона», и все это время воевал я с непорядочными стрелками. И забыл я за эти пять лет почти все свои охоты, и как-то по-другому стал смотреть теперь и на свое оружие, и на своих собак. И больше радовали меня теперь не ружейные стволы, не азарт пары собак-лаек, что шли напролом за любым зверем, а лебеди, белые, чистые птицы, отдыхавшие рядом с моим домом на озере перед дальней дорогой на юг. Видел я этих птиц каждый день, слышал в лунные ночи их тихие разговоры и радовался, как малое дитя, этим птицам, которых никому-никому не дал бы в обиду…
Что стало со мной? Где мои лосиные охоты, сделавшие меня оглашенным таежным охотником? Где мои тропы за куницей, которую мог выследить один без всяких собак? Где мои добрые, верные псы-лайки, что прошли со мной все трудные лесные дороги за эти последние десять лет? Где ты, моя охота, моя страсть, моя любовь?
Неужели сломали тебя, втоптали в грязь стрелки в кожаных куртках с дорогими ружьями? Неужели ушла ты от меня тогда, когда убили нашего медведя, что бежал спасаться в деревню к людям? А может, ты отступила от меня, моя охота, когда подлые выстрелы мерзавцев гремели в мою сторону?
Нет, не здесь, не эти встречи отвели меня в сторону от охотничьих троп. Не мог я идти в лес вместе с непорядочными стрелками, ведомыми утробно-животной страстью. И оставлял я дома ружье, уходил в тихий лес один, без собак, любовался клестами, подцокивал белкам, дразнил дятлов, подсвистывал рябчикам. Все я умел, все я мог в лесу, но не мог я обмануть ни одну лесную встречу. Приходил я из леса чистый, легкий, а дома, дожидаясь меня, бесновались в загоне зверовые псы.
Простите меня, мои собачки. Не охотник я теперь, не гожусь вам в проводники, в напарники. Простите и поймите меня. Что-то случилось, что-то произошло. Конечно, я подожду, может, и вернется ко мне все мое старое, вернется в другом месте, где охоты спокойнее, тише. Поэтому и оставляю себе оружие, патронташ, охотничий билет. Я подожду. Но подождете ли вы — ваш век короток. Тебе, Шихан, уже шесть лет, а тебе, Дружок, только три, но для тебя это уже зрелость. Сколько осталось вам ждать меня?.. Годы, малые годы. А если не дождетесь? Простите меня и найдите себе других хозяев…
Шихан уходил от меня к Петру Гадову легко. Сразу же прижился, схватив своим быстрым умом, что Петр Гадов даст ему щедрую охотничью волю. И живет теперь этот мой пес в поселке Шуя, живет добро и сыто и, наверное, не очень вспоминает своего бывшего хозяина.
Дружка я жалел, хотел оставить, усмирить, но пес зверел на глазах. Правда, была еще надежда, что в другом месте найдем мы с Дружком свою потерянную охоту. Пес лаял белку, искал куницу, не боялся медведя, шел за лосем, работал в норе. Жалко мне было рвать эту последнюю ниточку, что связывала меня с моими таежными охотами…
Пишу я эту книгу на Алтае, рядом горы, по ночам к нашему небольшому поселению с гор спускаются медведи. Медведи рядом, и Дружок рвался в бой, звал меня. Но все равно ничего не вернулось ко мне и здесь, и понимаю я, что ружья, патроны, собаку привез я сюда на Алтай так, по старой памяти.
Расстался я и со своей последней собакой.
Слышу сейчас за окном, как шумит горная речка, слышу далекий ветер в горах и все время оборачиваюсь: спит ли моя собака, мой Дружок, или куда ушел…
Трудно это — отвыкать от своей охоты, очень трудно. Но что поделаешь, если пришлось мне помогать «зеленой зоне», учить прежний, громкий от выстрелов лес тишине, встречать доверчивых птиц и зверей и радоваться каждому птичьему крылу, каждому следу даже самого малого зверька.
Мир тебе, «зеленая зона»…
ЛЯГУШЬЯ КАРА
Итак, древняя, седая, сытая и некогда самодовольная, Шуя становилась большим пригородным поселком, который кормил город овощами, молоком, мясом и который получал от города все, что могла дать своему поселку-кормильцу столица Карелии.
Если бы пришлось мне когда-то выбирать между Петрозаводском и Шуей, я, наверное, долго не думая, выбрал бы благоустроенную квартиру в поселке на берегу реки, рядом с автобусной остановкой, от которой до центра города всего двадцать — двадцать пять минут автобусной езды. И работал бы здесь, видя по вечерам за поселком огни Петрозаводска, а днем любовался бы быстрой водой глубокой реки, скалами, поросшими соснами, раздольным Падасом — рукотворными лугами и, конечно, необыкновенно приветливыми по северным местам, необыкновенно теплыми от щедрой земной благодати Шуйскими полями…
Отсюда на лодке я уезжал бы ловить рыбу на Укшезеро, к своему любимому острову, где и началась моя карельская жизнь. Отсюда на автобусе или на местном поезде уезжал бы я еще дальше, к другим озерам, к другим рекам. А когда поехать куда-то далеко не получалось бы, то ходил бы каждый день в гости к Петру Гадову, слушал бы его певчих птиц и возился бы с его кроликами.
Может, и непоэтично это — вспоминать после глубины тайных карельских озер каких-то домашних животных — кроликов, но люблю я этих зверьков. И люблю не за длинные мягкие уши и теплую кроличью шерстку. Думается мне, что несут с собой эти домашние зверьки куда больше, чем все остальные животные, прирученные человеком.
Не раз говорил я в передаче «Школа юннатов» по радио, говорю и сейчас каждому мальчишке-пацану: «Заведи кроликов, научись как следует ходить за ними, научись ограждать этих зверьков от болезней — и станешь ты тогда настоящим юннатом, настоящим трудягой от земли. Полюбишь ты тогда свой мир детства, свою землю и полюбишь другой раз так, что не уйдет от тебя эта любовь, откроются тебе такие тайны, которые не поведает тебе ни один учебник «Природоведения»…»
А ведь и вправду, кролик — животное очень нежное, страшны ему сквозняки и сырость, так что будь добр, если занялся кроликами, научись делать хорошие клетки, научись плотничать и столярничать. Научись вниманию к своим друзьям, к каждодневному, а не от случая к случаю. Кролик — это не курица. Курице кинь горсть зерна, и довольна она будет, начнет нести яйца. И не накормишь птицу другой раз, тоже не большая беда — найдет она сама себе ячменное зерно в мусорной куче. А с кроликами не так. Каждый день, три раза в день, ждет кролик своего хозяина, ждет, когда нарвешь ты ему травы, провялишь эту свежую траву, чтобы не было в ней сырости, и положишь в каждую кормушку по хорошему пучку луговых, лесных и огородных трав.
А какие травы едят кролики? Вот здесь-то и подойдут к тебе самые главные знания. Научишься ты знать, что есть трава для кроликов вредная, ядовитая. Будешь помнить названия трав, запомнишь, какие травы любимы кроликами, и станет для тебя трава, которую вчера еще просто так топтал, миром, настоящим миром трав, в который будешь ты уходить каждый раз, когда наступит срок рвать траву для кроликов.