Мне трудно судить о том, как подарить человеку счастье любви. Люди разные. Одного никак не научишь быть человеком, и он живет лишь потребной страстью, не уважая ни земли, ни людей. Другой и сам без тебя получил светлый дар — думать о людях. II такому никакая помощь не нужна, только не одергивай его, только не тормоши. Но есть такие люди, которые вроде бы и могут, вроде бы и хотят все по-хорошему, но проживут жизнь, станут вспоминать, как было, а вспоминать нечего: не было никакой любви. Жалко мне таких людей. Добрая у них от рождения, от науки матери и отца душа, но не состоялись они, не нашли заложенного в них своего пути. Помешали то ли жизнь, то ли люди, с которыми пришлось жить, то ли сами виноваты во всем. И хочется, надо мне помочь таким людям, рассказать, объяснить еще в самом начале, куда их путь, поддержать «огонек костра», подложить «дровишек», а там, глядишь, и пойдет-поедет прямая дорога. Называли когда-то такую честь служить, светить людям просвещением. Сейчас такое слово встречается лишь в специальных учебниках для педагогов. Но не только им право быть учителем. Да и трудно одним педагогам просветить всех-всех учеников.
Вспомнил я педагогов и подумал: «Ведь и педагог словами ничего не сделает, надо показать, показать вовремя, что и как, а там, может, и ухватятся, хоть не все, но кто-то пойдет дальше за показанным делом. А не покажешь — мало толку…»
Вот так и у меня получается: наговорил, что землю надо любить, а показать не показал. Но не моя тут сила: показать может лишь сама земля. И не надо для такого показа-урока Шуйских обширных полей. Хватит любому мальчишке, любой девчонке одной-двух своих грядок, где откроют они для себя глубокий мир земли. И пусть кто-то не останется в этом мире, но те, кто останутся, — а ведь оставаться надо, — примут светлый мир земли с детства, научатся большой любви к слабенькому проростку и, может быть, станут со временем настоящими главными агрономами.
Проще все это было раньше — у каждого дома был огород, который прежде всего кормил. Сейчас совхоз кормит тебя овощами, да еще в такую весеннюю рань, о которой не мечтать ни одному сегодняшнему шуйскому огороднику. Проще все это было раньше, но ведь как-то должно быть и теперь. Ведь сын моряка прежде всего смотрел в море, сын рыбака с первых дней жизни видел сети и лодки. И дозволяли рыбаки своим сыновьям играть со старыми сетями и лодками, а там уже и поручали чинить сети. И не вытащишь таких пацанов-лодочников из воды порой и дальше, всю жизнь. И огородники шли потомственные… Как же быть теперь?
А может быть, все-таки надо, чтобы сын земледельца, как сын рыбака, видел с детства каждый день у своего порога свою лодочку-огородик и знал, что даже простенькая снасть-грядка может принести улов-урожай и что этот урожай зависит и от самого рыбака-огородника…
Вот почему и странно мне порой видеть, как просто, как легко поднимают в сельском строительстве экспериментальные новые дома ввысь, отрывая все дальше и дальше людей от земли. А ведь дальше людей на Шуйских полях будет все меньше и меньше, и тогда каждый человек, оставшийся на земле, должен быть не только трактористом, не только хозяином машины, но и главным агрономом…
Почему я об этом? Да опять все потому, что нет у человека ни одной привязанности, ни одной любви такой сильной и такой сложной, как любовь к земле, а всякой настоящей любви надо учиться с детства…
ЗЕЛЕНАЯ ЗОНА
«Зеленую зону» Петрозаводска установили летом 1969 года перед самым открытием летне-осенней охоты. А до этого все поля, леса, озера и болота, простиравшиеся вокруг поселка Шуя, именовались охотничьими угодьями, куда и похаживали с ружьями шуйские охотники.
Среди людей коренных, отцы и деды которых выросли на берегах реки Шуи, охота считалась прежде всего добычей, а потому местные потомственные охотники не баловались ни весенним вальдшнепом, ни осенней охотой с легавой. По старым охотничьим домам больше держали собак остроухих, охочих до зверя и добывали с такими собаками большого мясного зверя — лося. Собственно говоря, охота за лосями и была единственной уважаемой охотой по старой Шуе. Велась такая охота, разумеется, тихо, без лишнего шума, ибо никто ни раньше, ни позже широкие права на такую охоту шуйским охотникам не давал. Похаживали по прежним временам за лосем и летом, когда зверя донимал овод и зверь шел к рекам, к озерам. Добывали и по осени, и по зиме, заранее зная, где в какое время быть лосям. Были у таких охот и свои собаки-герои, что шли за лосем без шума, умели обойти, задержать зверя, а потом по приказу хозяина возвращались в деревню и своим появлением сообщали нужным людям, что лось добыт и охотнику нужна подмога.
Сейчас такие собачки поизвелись, да и сами лосиные охоты без соответствующих разрешений приутихли. Правда, случалось мне находить и в последние годы останки забитых лосей, но эти редкие находки скорее говорили все о том же: старинная охота за лосями повывелась, а оставшиеся охотники-добытчики занимаются теперь не охотой, а воровством.
Была у местных охотников и еще одна охота-добыча. Мелкое и заросшее Логмозеро с многочисленными рукавами, заводями, заливами, островами давало приют очень многим утиным выводкам. Вот эту-то утку в конце лета, в начале осени и били из разнокалиберных ружей потомственные охотники. Били утку и позже, на пролете, били другой раз помногу.
Приняли охоту на уток в Логмозере и приезжие охотники, среди которых, правда, было больше любителей, чем добытчиков. Привезли с собой приезжие охотники легавых и гончих собак и тем расширили шуйскую охоту. Ходили с легавыми собаками за дупелем, за тетеревами, за белой куропаткой, обставляли с завезенными собаками местных охотников и на утиных охотах. А заканчивалась утиная охота, голосили теперь по шуйским лугам и полям до самых снегов гончие, словом, было чем заняться по Шуе человеку, горящему охотничьей страстью.
А когда совхоз сотворил обширные Шуйские поля и пошла на эти поля весной и осенью самая разная птица, то шуйские охотники порой и терялись в раздумьях, какой именно охотой заняться сегодня: идти ли с подсадной уткой на озеро и бить селезней, сторожить ли пролетного гуся на полях, где сеяли овес с горохом, пли сидеть в шалаше на тетеревином току…
Застал я это привольное время, и боролись тогда во мне два противоположных чувства… Любил я охоту, хорошо было мне оттого, что рядом с домом богатые угодья. Но не нравилось мне, что в эти угодья валом валил самый разный люд, поимевший ружье. И готов был я отказаться от своих охот ради того, чтобы закрыли охоту на Шуйских полях, на Логмозере, чтобы остановили безграмотную, а то и разбойную пальбу. Уж больно доверчива и обильна была по весне птица, идущая с юга на Шуйские поля…
Говорят, что есть люди, которые приносят с собой изменение погоды. Мол, приехал такой человек, и не было до него дождя, а тут дожди пошли. Или наоборот, привез такой колдун-ветродуй с собой сушь вместо дождей. Чаще разговоры такие ведутся в шутку, хотя и бывает, что чувствует, что ли, другой человек нужную ему погоду, угадывает ее как-то про себя и редко ошибается, собираясь в дорогу. Погоду и я умел угадывать, предчувствовать, и за мной велась слава колдуна-ветродуя, а вот о другой своей «славе» я не подозревал до тех пор, пока не отправился в кочевье по Северу…
Все началось с того, что два года жил я в лесу бок о бок с медведями, не трогали они меня в архангельских лесах, и я их не пугал, хотя и велись по лесным деревням разные медвежьи страхи, которые «подогревались» к тому же приличной премией за медвежью голову, добытую в любое время года. И казалось мне, что липовая эта премия, что липовые эти страхи, и собирался я писать, говорить об этом в печати. Но только успел я подумать об этом, только-только взялся за перо, как премию за добычу медведя отменили, а позже и ограничили охоту на этого зверя.
Приехал я в Карелию в 1967 году, подивился осенним и зимним охотам, представил, как богата может быть охота по весне на Шуйских полях, подсчитал, сколько охотников может заявиться на эти поля бить гуся, тетерева, ужаснулся и только хотел заступиться за эти рукотворные поля, как закрыли в Карелии весеннюю охоту…
Поделился я своими мыслями об охране Шуйских полей с некоторыми местными охотниками, хоть и не поддержали они меня, но желание мое знали, а как услышали, что весеннюю охоту закрывают, так и заявили мне, что это, мол, я «накаркал» беду. Ну что ж, накаркал так накаркал, если по-другому не именуется пока по Шуе желание человека остановить ружейный разбой там, где ему не положено быть. И рад я, что мои думы, мои желания не запаздывают, не отстают от дум и желаний других людей, уважающих зверя и птицу…
Получилось такое же и в 1969 году. Опять я накаркал беду, да так, что лишилась Шуя всех своих прежних охот…
Поселился я тогда на острове среди озера в небольшой карельской деревушке. Озеро было глубокое, малокормное для уток, и только залив у нашего острова густо порос тростником и мог принять в свои заросли три-четыре утиных выводка. О том, что утки ведутся в заливе и в этот год, местные жители узнавали почти сразу, как только утята выпрыгивали из гнезда в воду. Тут же эти пушистые, новорожденные птенцы вместе с матерью-руководителем показывались у края тростника, а чуть позже смело разгуливали и по воде, и по берегу у самых лодок. И надо отдать должное коренным жителям карельской деревушки — вели они себя с великим достоинством и доверие животных уважали. Не видел я здесь ни разу, чтобы хоть какой малый пацан шугнул этих «своих» уток прутом, не слышал никогда, чтобы кто-то с утробной страстью мечтал: «Подрастут, пожиреют, а там и приберем в котел…»
Нет, не было ничего такого. И даже больше: узнав, что есть у меня желание помогать всему живому, просили меня старики и старухи заступиться за доверчивую тварь и не дать ее расстрелять охотникам здесь у деревни, где она родилась и выросла, где велась с самой весны.
Понимал я чувства этих добрых людей, с понятием отнесся и к просьбе местных мальчишек-юношей. Явились эти мальчишки-юноши ко мне, смущаясь, назвали меня по имени и отчеству и выразили свою просьбу. Просили они. меня попугать уток перед самой охотой, то есть пойти к заливу, взять ружье и холостыми выстрелами разогнать выводки до прибытия лихих стрелков, обучить уток бояться выстрела. Мол, только попугайте их, они и уйдут на лесные озера.
Обещал я своим юным друзьям сделать все, чтобы спасти наших уток, обещал и распугать в крайнем случае, но до этого, думалось мне, надо бы обратиться в республиканскую госохотинспекцию и просить, чтобы на открытие охоты прибыл на озеро человек, которому поручено следить за проведением охоты. Было у меня основание для такой просьбы. Дома деревушки стояли у самого залива, на берегу залива все время были люди, сам залив был мал и узок — с одного его берега на другой по летнему времени можно было перебросить камень. Так что любая, даже самая мелкая, дробь была опасна для деревушки. Словом, надеялся я, что приравняют пальбу в нашем заливе к стрельбе в населенном пункте и пальбу в заливе запретят.
Так, наверное, все оно и было бы, если бы добралось мое письмо до Петрозаводска. Написал я такое письмо в охотинспекцию и стал ждать почтальона. Почту доставляли нам два раза в неделю и два раза в неделю увозили почту от нас. Почтальон привозил письма, газеты, ночевал здесь, а на утро, собрав наши послания, отправлялся в обратную дорогу.
Дождался я почтальона, вручил ему свое письмо, принял от него газеты и только развернул республиканскую газету — так и ахнул… Говорилось в этой газете о том, что вокруг столицы Карелии, города Петрозаводска, устанавливается «зеленая зона», где всякая охота раз и навсегда запрещается. Вошли в эту «зеленую зону» и наш остров и наша деревушка, и наш залив. Пришлось мне снова идти к почтальону и брать назад свое письмо. Выходит, опять я накаркал беду, да еще какую…
Обиделись на меня шуйские охотники, а когда оповестил я своих знакомых охотников, что беру на себя, согласно правам и обязанностям охотинспектора, охрану и нашего острова, и Шуйских полей, и Логмозера, то обида стала перерастать в тихую ненависть, и приходилось мне порой вести трудные разговоры. Храня в нагрудном кармане куртки красную книжечку общественного охотинспектора, не думал я вовсе о том, чтобы уличить и наказать за браконьерство как можно больше разбойных стрелков. Всех шуйских охотников знал я по имени и оповестил каждого о своем намерении карать браконьерство в «зеленой зоне». И надеялся я, что это предупреждение сделает больше, чем тайные слежки за охотником, идущим на нарушение закона. Так оно и получилось — ни разу не пришлось мне уличать в преступлении знакомых охотников. Что здесь сказалось? Боязнь? Вряд ли: шуйские охотники люди смелые. А может, помогло своеобразное уважение моего «таланта» накаркать любую «беду»?.. Кто его знает…
К сожалению, иные наезжие охотники о моем «таланте» не знали, не знали и о моем существовании, а потому встречи с такими пришлыми стрелками проходили обычно крайне натянуто.
Первый разбойный выстрел прогремел над нашим озером в день открытия охоты. К острову подскочила легкая моторная лодка с двумя сильными моторами на транце, лодка ворвалась в стайку уток, взбрехнула двумя хлесткими дуплетами и кинулась в погоню за подранком, бьющим крыльями по воде. На лодке не было номеров, у меня не было моторной лодки и выяснить личность преступников не удалось.
Но через день на берег нашего залива пожаловала группа туристов, официально приписанных к турбазе «Косолма». Туристам после сытой и теплой жизни на турбазе полагалось провести на берегу озера холодную ночевку и пропитаться вечером и утром лишь тем, что сами сварят на костре. Конечно, продукты у туристов были, да и не будь продуктов, не спасли бы многочисленный отряд от голода две-три утки. Но вот беда — у инструктора базы, который привел туристов, было ружье. Инструктор был человеком бойким, жаждущим славы на любом поприще, и как тут ни покрасоваться, как ни укрепить свою инструкторскую славу еще и удачным выстрелом по утке, взлетевшей свечой из кустов. И откуда знать туристам, что простой это выстрел, доступный каждому начинающему стрелку…