— Уйду на пенсию, буду охотиться и ловить рыбу. И все!
Провожали Главного на пенсию хорошо, добро. Но на пенсию он сразу не ушел — тянул до конца свой последний урожай. Но в конце сдал, заболел, а чуть отлежавшись, подлечившись, спрятался на каком-то лесном о-зере и ловил там рыбу. Но случилось так, что потребовалось ему что-то для лесных походов от меня. Навестил он меня, посидели, поговорили. Но наш разговор Главный вдруг оборвал, и не успел я опомниться, как мой гость, клятвенно порвавший с землей, оказался на моем огороде и принялся наводить там порядок.
Не выдержало сердце, не усидел, увидев из окна капусту, что росла, по его мнению, как-то не так. И подумал я сначала, что это у него не от сердца, а по привычке, как у старого верного охотничьего пса: хоть и устал такой пес совсем, потерял на охоте ноги, слух, но все равно, почуяв зверя, подастся в лес, пошатываясь из стороны в сторону. Привычка это у собаки, инстинкт. Бывает такая привычка и у людей, и любовью ее никак не назовешь.
Но наловился Главный рыбы, вернулся из леса домой, и настал мой черед посетить его. Пришел я и вижу — копается агроном в земле, что-то сажает, пересаживает. Звали мы этого главного агронома дедом. Вот и кричу я ему через забор:
— Дед, ты что это — опять на службу вышел?
Сначала дед не расслышал или не дошли до него сразу мои слова, а потом повернул голову и изрек, забыв смутиться, забыв свою клятву, свое отступничество:
— Сейчас иду. Клубнику рассажу и приду.
— Клубника-то у тебя, дед, откуда? Вроде раньше ее у тебя не было.
— Заказал, сегодня усы привезли.
Присмотрелся я к огородику-пустячку, где копался знатный агроном, гляжу — еще новость: кустики какие-то посажены, деревцо какое-то…
— Нет, дед, ты неисправим. И не надо тебя исправлять, что бы глядели на тебя и учились у тебя внуки.
Конечно, в большом отлаженном производстве пройдет не один десяток лет, пока скажется отсутствие Главного — будут за него жить и напоминать о себе его дела, его традиции, его наследство, его ученики. Но когда учеников маловато, когда производство все в росте, в движении, думается мне, что здесь без настоящего Главного никак не обойтись. И нужны на такое дело такие люди, которые не только бы знали по книгам, по институтским программам, по экскурсиям и семинарам свое дело… Землю все-таки надо любить, как любим мы, бережем, знаем женщину-мать. Земля — она не железная, а очень живая и может быть долго доброй и щедрой, когда живет, когда любят ее и берегут. И не от красного словца пошло по Руси быть, что земля — она матушка, кормилица.
И больно иной раз смотреть на пацанов-трактористов, лихо полосующих землю на первом своем тракторе. Идешь вдоль пашни, видишь, как вырулил такой тракторист-механизатор на дорогу, как снес шутя дерновый пласт у сельского тракта, напакостил плугом на дороге, и беспокойно становится оттого, что нет у этого тракториста за душой ничего, кроме положенного форменного диплома.
Мучаешься такой думой, спрашиваешь себя: «Может не прав я? Может, это от старой привычки подбирать среди стерни каждый колосок — учили нас так в школах военного времени, собирали мы колоски? Может, сейчас все по-другому? И земля уже не земля, а гидропоника, где растет все уже без земли?» Но уходят от тебя твои сомнения, когда идешь по пахоте за лучшим совхозным трактористом, видишь борозду того же Василия Феклистова, оглашенного рыбака и рачительного хозяина земли. И радуешься такому трактору, не встретив по всему полю ни одного изгаженного клочка земли, ни одной сорванной с дороги дернины. Их это земля, только их, а лихих пацанов надо либо учить, либо отстранять от земли, если не поймут науку…
Как хотелось однажды мне собрать на поле Василия Феклистова всех-всех молодых механизаторов и показать им не пахоту, а гнездо чибиса, нерасчетливой птицы. Нашел я это гнездо на поле, которое вспахал и засеял Василий… Лежало гнездо прямо в меже, среди пахоты. Куда уж помнить занятому человеку о какой-то там птице. Но так получилось. Из-под трактора вылетел чибис и заголосил, закричал свое тревожное: «Чьи-вы? Чьи-вы?» Василий остановил трактор, отыскал гнездо, собрал осторожно в шапку подстилку и яйца, перенес в сторону, пометил место палочкой, вспахал поле, ходил проверял после работы, не кинула ли птица гнездо. Не кинула, осталась. Пришло время сеять овес, и Василий снова побеспокоил птицу, снова перенес гнездо, положил в межу, и снова птица поверила земле и человеку. Было так, сохранил тракторист жизнь птице, земле. И хотелось мне показать это гнездо всем-всем. Но разве соберешь всех во время посевной, разве покажешь пальцем на кучку травы, где вот-вот появятся на свет крошечные птенцы. Разве объяснишь сразу, как и откуда берется любовь. Наука эта, дар души? И будет такое время, когда не диплом, не знания, а любовь к земле станет главным правом быть хозяином самых разных полей.
И не только мои это думы. Делился со мной такими же мыслями и главный агроном, неугомонный дед-огородник…
Огороды есть в Шуе, пожалуй, у каждого дома, за исключением экспериментальных многоэтажных домов, где, кстати, и поселились некоторые из молодых лихих механизаторов. Но огороды в Шуе бедны. Картошка да лук. У тех людей, что приехали сюда из Белоруссии, с Украины, на огороде и свекла, и капуста, и морковь, и редиска, но все это как-то торопливо, бедновато, не по-старому, и, конечно, не так богато, как на совхозном поле. Вот и получилось, что начал я свое шуйское огородничество без всяких огородных консультаций на месте.
Сам по себе огородный овощ меня не интересовал особо: в совхозе и в магазине было все, но вот, поди ты, оказался у моего дома огород, и встрепенулось, всколыхнулось во мне все-все старое. Особой страсти к овощу-продукту я не питаю, но люблю по зиме медленно пройтись по рынку вдоль овощных рядов, люблю идти, запоминать, а потом долго помнить весь этот овощной, свежий, соленый, квашеный дух, что вдруг ворвется в тебя после зимней заснеженной улицы. Нравится мне находить на колхозном рынке чистеньких, аккуратных старушек, что стоят позади ароматных горок зимней петрушки, моркови, что положили перед собой большую черную редьку или выставили на пробу в глубокой миске квашеную капусту. Завожу я с такими старушками разговоры о земле, где рос их овощ, о семенах, которыми пользуются, о старинных огородах, о бочках, какие лучше под каждое соление. И удивительно, помнят, знают они все, откликаются, ничего в рассказе не прибавляют. И стоим мы так в разговоре друг с другом с час. Поглядеть со стороны — глупые люди: одной бы продавать, а не чесать языком, а другому бы купить да идти домой, а то про какие-то кадушки из мореного дуба лепечут. Но радость нам обоим: она все знает, а я все знать хочу. Да и торговля у нас не стоит — идут на наш разговор люди.
Вот, пожалуй, и все мои радости от встречи с овощем-продуктом, И кажется, зачем тебе самому возиться с землей, копать, удобрять, сеять, сажать, полоть, если нет у тебя никакого утробного интереса… А кто его знает, может, и пригодится потом кому-нибудь все это: радоваться новым семенам, первому проростку, первому всходу на гряде, радоваться, что вместе с первыми листочками победил ты мороз, солнце и дал ты, человек, еще кому-то жизнь…
Первую северную зиму встретил я в военный сорок первый год на Урале. Страшная это была зима для взрослых людей, но, наверное, и нам, мальчишкам, тоже было холодно и неуютно тогда. И не знаю, как бы выжил я эту зиму, с чем бы пошел дальше, если бы не углядел в колхозной конторе за тяжелой дверью теплую и светлую комнатку. Ютилась в этой комнатке агроном-женщина, которая по военному безлюдному времени была еще и еще кем-то в колхозе, в сельском совете и еще где-то. Заглянул я в эту комнату случайно. Но как заглянул, так и остался стоять зачарованным… Кругом зима, стужа, ветер, а здесь, в маленькой комнатке, у окна все росло, все зеленело. И вспоминаю я сейчас, спрашиваю мать, что видела взрослыми памятливыми глазами ту военную зиму: «Что же росло там на окне в тепле?» И оказывается, что ничего особенного там и не росло, к тому времени, как отыскал я среди зимы уголок лета, полагалось агроному проверять семена на всхожесть, вот и высадили на окне рожь, овес и ячмень — и всего-то.
Но лето среди зимы было. И пропадал я около тех слабозеленых проростков днями, что-то измерял вместе с женщиной-агрономом, что-то подсчитывал и, конечно, у себя дома тоже устроил свое лето: таскал разные веточки, замачивал в сырых тряпочках горох и пшено. Пшено, увы, не прорастало, а горох тянулся, веточки раскрывали почки…
Видел я землю и с высоты птичьего полета, и еще дальше. Не боялся я высоты, не била меня до болезни морская волна, но вечно тянуло меня на землю и, наверно, всегда будет тянуть к тихому лесному озеру или к большой, но не шумной реке, к низеньким окнам уютного дома и к двум-трем грядкам под окном, где каждую весну я обязательно буду сажать и огурцы, и помидоры, и морковь, и редиску, и лук… А для чего? Может быть, для того, чтобы увидеть первый проросток, победить вместе с ним и весенние холода, и раннюю летнюю сухость, и все-все остальное, что мешает ему жить. А еще для чего?.. Да разве знаю я, за что люблю свою землю, почему мучаюсь, болею без этой земли и нахожу ее всякий раз, как бы дорого ни стоила мне эта встреча.
Мой шуйский огород был для меня особенно дорог еще и потому, что первый раз после военной зимы вернул я себе счастье-право проращивать по весне семена, и не просто так, а чтобы посадить их все-таки в землю. Дорого было для меня это новое лето среди зимы и по той причине, что должен был увидеть это святое чудо и мой сынишка, который как раз подтягивался в годах к тому моему военному детству.
На узком семейном совете вдвоем с сыном, без жены, решили мы, что к нашим секретам мать допускаться не будет: она — ихтиолог и пусть чистит себе свою рыбу и не мешает нам учеными советами, а мы, начинающие огородники-опытники, сами будем отвечать за свои эксперименты. А если что не получится, то пойдем к деду-агроному, и он расскажет нам все-все без всяких советов и упреков. Словом, мы с сыном обо всем договорились и поначалу принялись читать все умные книги о земле, которые собирал я не один год, будто знал, что предстоит заняться огородом. Завели мы тут толстую тетрадь-дневник, выписали туда все, что говорилось в книгах, и ужаснулись: больно уж многое требовалось от нас.
Оказалось, что под каждый овощ требуется свое удобрение: кому назем (навоз) из-под лошади, кому из-под коровы, кому выгреб из ямы, кому перегной и т. д. и т. п. Всем этим богатством мы не располагали, а потому сразу смирились с мыслью, что наш овощ не будет таким вкусным, сочным и лежким, каким может быть от природы и от соответствующего данной природе удобрения.
Изучили мы и все способы борьбы с сорняками и вредителями. Книги мы читали старинные, про химические яды там ничего не говорилось, а потому химию мы учить не стали, а запаслись табаком, золой, подумали, где отыскать по весне те или иные травы, которые следует отваривать, чтобы этим отваром отпугивать врагов нашего будущего огорода.
Выписали мы в свою тетрадь все, что узнали об огородниках Карелии. И тут мы подивились. Оказалось, что не мы первые решили развести на Севере арбузы и дыни. Еще давным-давно устраивали под Петрозаводском в местах, закрытых от ветра, глубокие ямы, выкладывали дно и стенки таких ям камнем, набивали ямы навозом, как парники, и в таких Карельских парниках преспокойно без пленки и стекла росли и зрели арбузы. Навоз грел дыни, арбузы и камни. А ночью, когда холодало, грели южных гостей еще и камни, собравшие за день тепло. Так что приоритет наш не состоялся. Ну и хорошо — значит, не мы первые.
Потом принялись мы собирать семена, покупали семена в магазинах, присылали нам семена в подарок щедрые люди. Не забыли мы еще раз поспрашивать по Шуе семена — и повезло нам: подарили нам красный вологодский лук, сорт которого никак особо не обозначался, но сам лук был сладкий и в стрелку не шел.
Дождались мы, когда нашей матушки-хозяйки не было дома, натаскали в дом досок и принялись мастерить ящики для рассады. А потом ждали, ой как ждали, когда проклюнутся, оживут семена, когда эти семена прорастут и покажутся наконец из земли, из ящиков, из стаканчиков первые, еще слабенькие росточки капусты, огурцов, помидоров. И сколько было настоящей радости, когда росточки крепли. И сколько было горя, когда на нашу капусту напала болезнь, и капустные росточки один за другим падали на землю.
Все окна, все столы были заставлены у нас рассадой. Переставляли мы эту рассаду с места на место, чтобы выдержать нужную слабеньким росточкам температуру, поливали, отогревали, закаливали на вольном воздухе. И если бы ни сынишка, который успел запомнить некоторые огородные премудрости, я бы давно все перепутал. Так и встретили мы наш первый, сначала открывшийся из-под снега, а потом и отогревшийся на весеннем солнце огород. Встретили с лопатой и граблями и дождались, когда поднялись над грядами первые настоящие листочки редиски, редьки, репы, дождались, когда показалась морковь, зацвел горох и начала завязываться цветная капуста. И опять была радость. Были переживания. Были ночные морозы, была великая сушь, и пошла у нас на огороде уже настоящая, трудная работа, которой отдавались мы легко и честно за нашу непроходящую любовь к земле…