— Я лучше пойду, — сказала я. — Я сказала Карлу, что меня не будет час.
Он улыбнулся.
— Я слышал, как хорошо ты справляешься. Узнаю каждый день.
— Знаю, — призналась я. — Он рассказал мне.
— Рассказал?
— Я лучше пойду. — Я встала на ноги, протянула руку и почувствовала себя глупо. Но он все равно принял ее. — Мне жаль, — сказала я. — Что касается меня. За то, что не дала тебе шанса.
— Тебе не за что извиняться. Не за что. Только я должен извиняться. — Он крепко сжал мою руку. — Прости меня, Кэтти.
У меня перехватило дыхание. Я кивнула. Улыбнулась. Пожала его руку.
А потом отстранилась и пошла к двери, смахнув слезы прежде, чем выйти в коридор, но тут послышались шаги, и рука опустилась на мое плечо.
— Кэтти… — произнес он, и больше ничего не сказал. Он притянул меня и крепко прижал к себе, я была так напряжена, так напугана. — Мне так жаль. Я сожалею о твоей матери, сожалею о том, что сделал, и сожалею о том, что меня не было рядом.
Я кивнула и задержала дыхание, чтобы остановить слезы.
— Я люблю тебя, Кэтти, ты — моя дочь. Я всегда любил тебя.
Но я не могла сказать ему то же в ответ. Как бы мне этого ни хотелось, как бы ни хотелось верить ему, верить, что у меня есть папа и что этот папа любит меня, всегда любил. Как бы сильно ни колотилось мое сердце, как бы ни ныло в животе от той боли и всех забытых мечтаний, я просто не могла сказать этого в ответ.
Я не знала его достаточно хорошо, чтобы любить.
Я совсем его не знала.
Но возможно когда-нибудь.
Я обняла отца за плечи и стояла так достаточно долго, чтобы принять это.
И этого должно быть достаточно.
На сегодня.
Когда я подъехала к офису в Челтенеме, слезы снова начали жечь глаза, а мысли были в беспорядке. Печаль, потрясение и проблеск надежды.
И злость. Еще была злость.
Не на мою маму, которая сделала все возможное, несмотря на несколько неверных решений. Даже не на моего отца, который подвел ее и сам принял несколько неверных решений. Грандиозного масштаба.
Моя злость была на Верити.
Холодная стальная решимость в моем животе стала горячей, она брызгала и бурлила. Может быть, если бы она не была такой жестокой. Может быть, если бы та не заставляла меня чувствовать себя такой ничтожной, такой нежеланной. Может быть, тогда я смогла бы остаться, хотя бы настолько, чтобы узнать его, чтобы понять, что он не ненавидит меня.
Может быть, все было бы по-другому.
Я вздохнула про себя. Какое это теперь имело значение?
Я выдохнула всю свою боль, всю свою злость, выдохнула всю горечь, смятение и страх. А то, что осталось, — это я, та, которой была всегда.
Вот только теперь я знала правду.
Наконец, после стольких лет и всей этой боли, я узнала правду.