Воин по привычке качался на носках, заложив руки за спину:
— Говори.
— А почему ты здесь?
— Управляй гражданскими, а в подчинении держи военными.
— Что?
— Придет время — поймешь. Говори, зачем звал.
Властные нотки тотчас пробудили воспоминания о днях, когда Моисей приходил в ужас от каждой встречи с грозным ратником. Но хотя те времена давно прошло, Моисей все равно обращался к Воину с почтением и внутренним трепетом.
— Несправедливо Аарон Шаллума к смерти приговорил. Слишком суровое наказание за столь мелкий проступок.
— И что делать собираешься?
— Думаю властью своей отменить казнь израильтянина, что всего полгода назад кровь за свободу проливал.
— А меня зачем звал?
Вот так всегда — вроде и не сделал ничего, а чувствуешь себя мальчишкой. Нет, пора и во внутреннем мире власть в свои руки брать!
— Да вот думаю, сможешь что-то дельное сказать или нет? — ответ прозвучал даже жестче, чем хотел Моисей.
Воин усмехнулся.
— Нет, не за дельными словами ты пришел. А потому как понимаешь внутри, что просто так приговор Ааронов отменить не сможешь.
— Еще как смогу — здесь я вождь народа израильского.
— Ладно, отменить-то отменишь, а дальше что? Ведь тотчас твои сотники уважение народа потеряют. Всяк будет знать: ежели не любо решение их, надобно к Моисею обратиться — он все и поменяет. Так?
Моисей молчал.
— По глазам вижу — понимаешь, что так. И тогда опять все будут идти к тебе вопросы решать, а сотники твои пустым местом окажутся. Этого ты хочешь, да? Тогда отменяй Ааронов приговор, не стесняйся.
Воин резко развернулся и зашагал прочь.
Моисей раскрыл глаза. Сколько он пробыл во внутреннем мире: пять минут, десять? Нет, судя по теням вокруг — совсем недолго. Да и люди молчат, ждут напряженно его решения. И больше всех Шаллум: умоляющего взора не сводит, сидит, словно прирученный щенок шакала у ног. А слева Аарон страх за вызывающим взглядом прячет, смотрит в упор с вызовом, но зрачки бегают нервно по сторонам.
Моисей встал и по привычке поднял руку.
— Мудростью, дарованной богами, подтверждаю, что прав был Аарон, смерти Шаллума требуя. Но думаю, за доблесть в схватках с египтянами достоин Шаллум легкой смерти. Поэтому повелеваю отсечь ему голову.
Толпа шумно выдохнула, Аарон удивленно уставился на вождя, а Шаллум обречено повалился под ноги Моисею:
— Смилостивься, смилостивься, не хочу я умирать, смилостивься…
Моисей, не обращая внимания на всхлипывания резчика, повернулся к Махли:
— Хопеш!
Ни один мускул не дрогнул на каменном лице начальника левитов, когда он протягивал секач Моисею. И только карие глаза все допытывались: неужели это и есть справедливость?
— Не мне топор, Аарону. Раз он к смерти приговорил, пусть сам и исполняет.
Аарон побледнел, но протянул дрожащую руку, схватил хопеш. Пальцы с силой вцепились в рукоять, напряглись так, что стали белее алебастра.