Моисей довольно кивнул.
— Скажите, люди, — обратился он к евреям. — Кому вы верите: тому мастеру, который боится, что больше такой вазы не вырежет, или тому, который спешит сесть за дело, не теряя ни минуты?
Шаллум вдруг всё понял. Он сразу съежился, властность и уверенность напрочь исчезли с последними словами Моисея. А вождь терпеливо ждал ответа израильтян.
— Бирзаифу, — несмело выкрикнул кто-то. Толпа будто ждала этого сигнала.
— Бирзаиф, Бирзаиф, — раздалось со всех сторон.
Моисей подошел к молодому резчику. Опять поднял руку, дождался тишины.
— Да будет так. Бирзаиф — эта ваза твоя по праву. Надеюсь, когда-нибудь и я смогу заказать похожую себе. — Моисей поднес каменную чашу зардевшемуся юноше.
Радостные крики тысяч людей заглушили последние слова.
Моисей опять требовательно вскинул руку. Толпа послушно замолчала.
— А ты, Шаллум, получишь тридцать палок.
— За что?
— За ложное свидетельство. И радуйтесь, — обвел Моисей строгим взглядом сгрудившихся людей, — что я не потребовал имен Шаллумовых свидетелей. Иначе и им бы досталось.
Стихли крики: «Моисей! Моисей!». Толпа пошумела и разошлась к кострам и шатрам. Западающее солнце окутало горы вокруг золотистой дымкой. Моисей остался один посреди песчаного круга. Он уселся на землю, спина с облегчением оперлась о камень.
Эх, люди. Знали бы вы, сколько сил занимают такие представления: управлять актерами на сцене, не упуская из виду зрителей, и в то же время перебирать десятки решений, пытаясь отыскать не только справедливое, но и эффектное.
Рядом шумно опустился Аарон:
— А ведь ты с самого начала не верил Шаллуму.
— Да, не верил.
— Но почему? Он говорил так убедительно.
— Именно поэтому. Понимаешь, Аарон, человек которого несправедливо обвиняют во лжи, не может оставаться спокойным. Внутри живет подозрение: а если поверят не мне, что тогда? Зато лгуну терять нечего, вот он и играет в свое удовольствие: поверят — отлично, замысел удался, не поверят — так и не очень-то обидно. Поэтому и повелел я наказать прилюдно Шаллума, дабы остальным повадно не было.
— И все же удивляюсь я тебе, Моисей. Из любой ситуации выход находишь. А вот интересно, приди к тебе две матери с одним ребенком, ты бы тоже его разрубить приказал?
— Да что ты говоришь, Аарон. Надеюсь ни у меня, ни у тебя никогда в жизни таких споров не будет…
— Ну, кто там еще?
Моисей поднял голову и раздраженно посмотрел на сотника Махли.
— Знаешь ведь правила установленные: после обеда хочу я наедине с собой и Богами побыть. Так зачем беспокоишь?
Махли только почтительно склонил голову:
— Но тот человек сказал, что его-то ты точно будешь рад увидеть.
Моисей тяжело вздохнул. Почему постоянно не хватает времени? Почему он успевает сделать лишь десятую часть того, что задумывает? Раньше, когда еще в Египте жил, дни такими долгими казались. С утра до вечера столько всего происходило. В Мадиамском царстве тоже успевал и по хозяйству поработать, и с женой парой слов перекинуться, и к богам внутренним обратиться. Но с тех пор, как израильтян вывел из плена египетского, ни минуты свободной не было. И ладно еще в пустыне, когда опасность угрожала, когда приходилось каждую минуту смерти в глаза смотреть. Но теперь, когда мир и спокойствие, почему он так занят?
Моисей знал ответ. Потому что каждый день приходилось тратить по семь-восемь часов, чтобы решать споры между израильтянами. Когда в самый первый раз судил Шаллума с Бирзаифом, никак не думал, что это его главной обязанностью станет. Не поделил кто чего — к Моисею, не заплатил, сколько обещал — к Моисею, не вернул вовремя — тоже к нему. Каждый день по десятку дел. И каждого выслушать нужно, вникнуть, разобраться, чтобы решение по справедливости вынести.
А люди, словно стойкость его испытать хотели — с каждым днем очередь к Моисею все длиннее и длиннее становилась. Перестал он справляться, пришлось дела вначале назавтра, потом на послезавтра, а теперь и вовсе на неделю откладывать. Сперва находил еще время Моисей для бесед с богами внутренними, но чем дальше, тем труднее становилось час-другой для этого выделить.
Мрачнел Моисей день ото дня — вроде и работает с утра до вечера, а, кажется, будто на месте стоит. Что же не так делает? Почему вместо того, чтобы думать, как израильтянам тайны свободы открыть, разбирает он, кто виноват, что овца в ущелье свалилась?